Много лет назад в газетах появлялись похожие, полные гиперболических ожиданий статьи о будущей блестящей теннисной карьере Бруки и других детей Делэйни. Так всегда случается. Талантливые дети превращаются в заурядных взрослых: бабочки становятся молью.
Очевидно, ее отец осуществлял какой-то проект, аккуратно ламинируя все вырезки из старых газет, чтобы сохранить их для вечности, и это вызывало у Бруки меланхолию. Что за бессмысленная трата времени?
От вида этой фотографии дернулась какая-то ниточка в памяти и возникло раздражение. Маленькая девочка напомнила ей кого-то или что-то из детства. Связанное с мигренью, помутнением зрения, запахом свежескошенной травы, чьими-то криками.
Звякнул дверной звонок, и Бруки вздрогнула, резко выйдя из задумчивости.
Инес пришла с бутылкой шампанского и набитой до отказа хозяйственной сумкой из переработанных материалов, закинутой на плечо.
– Ну ты и нагрузилась! – воскликнула Бруки, забрала у Инес ношу и проводила подругу на кухню, вдруг исполнившись признательности к ней.
Бруки не забыла своих подруг, но испытывала странное чувство, будто вновь вспоминает их.
– Отличная штука, – сказала Инес, показывая на синий джинсовый комбинезон, который Бруки по какому-то капризу вытащила со дна ящика. – Настоящее ретро.
– Очень удобно. Грант говорил, я в нем похожа на владелицу зоопарка. – Они открыли шампанское, и она сообщила Инес о Саванне: – Эта девица взяла на себя всю готовку.
– Какое ничтожество! – Инес подала Бруки пенящийся бокал шампанского.
Та захохотала и резко остановилась, поняв, насколько звук этого чувственного смеха одновременно знаком и чужд ей, будто это нечто старательно упакованное и убранное далеко и навечно вместе со старыми учебниками и школьной формой. Такое случалось с ней чаще и чаще по мере того, как шли недели и память о Гранте тускнела. Бруки открывала в себе старые привычки, доставала старую одежду, слушала старую музыку и теперь обнаружила свой прежний смех. Думать, что она десять лет не смеялась, – абсурд. Конечно, она смеялась, так как Грант умел рассмешить. Он был такой забавный. Гордился своим остроумием. Для него было важно, чтобы его признавали весельчаком в их паре.
Вдруг Инес сказала:
– Я очень рада наконец тебя видеть.
– Знаю, я была так занята с клиникой…
Инес перебила ее:
– То есть видеть тебя без Гранта.
– О чем ты? Тебе ведь нравился Грант, разве нет? Всем нравился Грант! – Бруки посмотрела на бутылку шампанского. – Погоди, так это шампанское – праздничное?
– Не могу сказать, что он мне не нравился. Он из тех людей, которые как будто не могут не нравиться… – Инес помолчала. – Но с ним ты всегда была так сосредоточенна.
– Сосредоточенна?
– Словно постоянно сознавала, что он рядом.
– Разве не так ведет себя хороший партнер? Сознает, что другой рядом?
– Конечно. Но казалось, что это идет с одной стороны. Я никогда не чувствовала, что он сосредоточен на тебе. Складывалось ощущение, будто Грант – важная шишка, а ты – его преданная секретарша.
– Нет, – возразила Бруки. Она была сильной, умной, образованной женщиной, у которой не возникает проблем с проколотыми шинами, пауками, лампочками, перезарядкой разных механизмов или суровыми разговорами с агентами по недвижимости. Она была глубоко задета. – Это неправда. Это абсолютная неправда.
– Я уверена, что это так, – заявила Инес. – Хотя… Не мне судить. – (Они молча пили шампанское.) – Прости. Глупо было говорить такое. Слушай, давай я покажу тебе, что купила. – Она взгромоздила сумку на стол. – Я принесла поднимающую настроение еду. Лосось. Бананы. Помнится, в школе ты всегда ела бананы.
– Я любила бананы. Но потом один врач посоветовал отказаться от них – вдруг они провоцируют мигрени, – и я перестала их есть. – Она взяла у Инес гроздь ярко-желтых плодов и задумчиво проговорила: – Сладкие бананы…
Перед глазами у нее всплыли картины из детства, они постепенно становились четче, как проявляющийся фотоснимок.
Она в зимней школьной форме, бросает школьную сумку на задней веранде и бежит спасать теннисный мяч из пасти их шального черного лабрадора. Когда она вернулась забрать сумку, то застала на веранде какую-то незнакомую девчонку, в чем не было ничего удивительного. У них на заднем дворе вечно толклись какие-то чужие дети, которые претендовали на внимание их родителей, только эта нахалка рылась в сумке Бруки и уплетала банан – целехонький сладкий банан, который Бруки не успела съесть в школе, но о котором вовсе не забыла и намеревалась с ним управиться. В глазах у нее появились какие-то вспышки, которых она не понимала, но всякий раз, как говорила о них матери, та была слишком занята с другими детьми, вроде этой вот девчонки, и не слушала ее. И как посмела эта чужачка копаться в ее сумке и красть ее банан?! Бруки разъярилась и почувствовала себя обиженной до тошноты. Она крикнула: «Эй! Ты! Положи на место! Это моя сумка! И мой банан!»
