Я сидела на скользкой коричневой кушетке, Алиса – на моих коленях. Прямо перед нами обшарпанная дверь, в нее вошел молодой врач, на ходу поправляя халат. Только что прошла вечерняя пересменка, и Алиса его первая пациентка. Он минуту собирался с мыслями перед монитором и, кажется, с трудом вспомнил пароль от больничного аккаунта операционки. Загрузившись, экран показал рабочий стол, как его оставил последний пользователь – с открытой страничкой в поисковике.
Предыдущий врач гуглил симптомы мочекаменной болезни.
Этот парнишка должен был определить «степень нанесенных повреждений». Я хотела убедить его не делать дочери ФГС и заключить полное выздоровление ребенка от антигистаминного препарата, промывания желудка и увеселительной поездки на большой белой машине с мигалками. Была уверена, что дочь ничего не обожгла. Но согласится ли со мной парень, вытирающий пот со лба уже второй раз за минуту?
Уважение к профессии врача заметно истрепалось. В ту первую самостоятельную поездку в метро, оформив страховые полисы в районе соседней станции, я вернулась на безопасном автобусе и принесла в детскую поликлинику у дома медицинские карты девочек. Там женщина, ставящая печати на справки, сказала, что к современным врачам нет должного почтения. Рассуждая, она поливала огромный цветущий спатифиллум, бумаги, все еще без печати, лежали между нами.
– Раньше перед приходом педиатра намывали полы в доме, угощали конфетками. Встретить врача в неопрятном виде было стыдно! – Женщина провела рукой по юбке, промакивая оставшуюся на ладонях влагу, и села к моим справкам. – А сейчас все только, – она взялась за пластиковую коробочку и стала агрессивно штамповать, – требуют, требуют, требуют. Никакого уважения.
Это правда. На самом деле мне ни капелькине стыдно за размазанную тушь и отсутствие прически. Меня беспокоит, что человек, с которым меня ничего не связывает, которого я вижу в первый и последний раз, о котором совсем ничего не знаю, будет выносить вердикт. Не Алисе, с ней в тот момент уже все было ясно: абсолютно здоровая веселая девочка говорила, пела, плясала, выпила пол-литра воды не поморщившись. Я посмотрелась в заблокированный смартфон, наслюнявила кончик пальца и провела под глазами, попыталась расправить волосы. Он вынесет вердикт мне.
Кажется, полы здесь уже чистые, но у меня в кармане как раз завалялась конфетка.
Сериал «911: служба спасения», который я смотрела в день отравления Алисы, рассказывает о работе бравых лос-анджелесских пожарных, парамедиков, полицейских и диспетчеров. И это занимательно не только потому, что позже я сама встретилась с необходимостью вызова их российской версии, но и из-за героини. В пятом сезоне Дженнифер Лав Хьюитт – диспетчерка Мэдди Бакли – сталкивается, как окажется потом, с послеродовым тиреоидитом (это такое заболевание щитовидной железы). Женщина ощущает упадок сил, и ей все время кажется, что она не справляется с материнством. Удивительно, но вместо «да от чего ты можешь уставать, ты же весь день дома сидишь» партнер поддерживает Мэдди и отдает абсолютно все свободное время разделению забот о ребенке и, что не менее важно, разделению быта.
Героиня не понимает, что именно с ней происходит, и решает выйти на работу как можно скорее: может, любимое дело поможет влиться в ритм, встать в строй, быть бодрее, активнее и веселее? Конечно же, это только усугубляет проблему. Мэдди рассеянна, материнство ее больше тревожит, чем радует.
Никто из близких и друзей не говорит: «А раньше без стиральных машинок и памперсов растили, и ничего, справлялись же. Вместо этого эти странные люди поддерживают Мэдди, выслушивают, советуют специалистов и отдых.
Мэдди никак не легчает. Она решает уйти с работы и обращается к врачу. Он ставит ей последовую депрессию. Ура! Вот он, путь к исцелению. Только оказывается, что даже безусловной любви партнера, поддержки друзей и последних достижений фармакологии недостаточно для одномоментного излечения.
Однажды, купая дочурку, Мэдди на секунду отключается. Как бы засыпает, но всего на мгновение. Будто кто-то выключил и тут же включил рубильник. Этой секунды хватает, чтобы девочка начала уходить под воду. Вытащив ребенка, Мэдди несется в больницу, где ее убеждают, что с малышкой все в порядке: ни воды в легких, ни травмы головы. Но Мэдди уже ощутила это. Ощутила, что может случиться сбой. Нет, не просто «может». Он обязательно случится.
Раньше Мэдди не была уверена, способна ли дать ребенку все необходимое для выживания, а теперь знает, что способна нанести вред. О! Это особенное знание. Оно подтачивает и так хиленькую материнскую уверенность в естественности своей роли. Истончает ее. Делает настолько незначимой, что даже сама Роза Кеннеди[5] могла бы явиться с того света переубеждать тебя, а ты все равно не поверишь.
Мэдди оставляет ребенка партнеру и уезжает. Она бросает семью.
Раз сбой неизбежен, его нужно проконтролировать.