Я знаю, мы не ради нее здесь собрались. У меня только один ребенок с инвалидностью. Как только Диана начинает кричать – Алиса абсолютно спокойно собирает свои игрушки и идет под кухонный стол. Она раскладывает их там, прислоняется к стене и принимается играть. В самые плохие дни она уносит под стол свой обед и раскраски.
Психология сочувственно качает головой, и я ожидаю, что сейчас она расскажет какой-нибудь научный факт о детской психике – то, что объяснит такое поведение и даже поможет его прекратить. Ведь это же так работает, да? Для чего тогда все это нужно, если нельзя получить у врача какой-то инструкции, совета, куда нажать, что делать, как починить, чтобы все стало как надо.
Но вместо этого психологиня спрашивает:
– Что вы чувствуете, когда видите это?
Мои платочки быстро заканчиваются, а в кабинете нет коробочки с салфетками, как в фильмах. Тут только десятки погрызенных игрушек, короб с кинетическим песком и бесконечные распечатки каких-то заданий. Видимо, дети у психолога на приеме не плачут. И мне так жаль, что я зачем-то ввязалась во взрослую жизнь.
Я вобрала в себя их всех. Впитала все ошибки и промахи. Я – Голубка. Я – Сибирячка. Я – Сожительница.
Мы узнали о второй беременности, когда Диане был год и пять месяцев. Еще ничего не понимали, не представляли, как ведет себя нормо типичный ребенок, а как особенный, думали: скоро как раз станет полегче. К Новому году Алиса натянула мой живот изнутри, шел четвертый месяц, важные органы только формируются. Поехали праздновать в новый дом родителей. Они тоже бежали с Дальнего Востока, пару лет назад, как только папа вышел на пенсию. Мама оставила могилы близких и уехала за ним, на его родину, в Мордовию.
Утром первого января Диана заболела (поездка в холодной машине через несколько регионов + ночное катание на горке + кажется, пришедшие с поздравлениями Якшамо Атя и Масторава покашливали). Неделю мы просто сбивали температуру, неправильно и неэффективно, ждали, что вот-вот она перестанет подниматься, как и в предыдущие болезни. Да и все в доме заболели – находились в сонном мареве, вялость окутала и придавила.
На седьмой день все-таки отвезли ребенка в больницу, узнали, что такое бронхит, осложнения, антибиотики, «что же вы за родители такие», «раньше надо было» и… «а если бы сгорела». Но перед всем этим мы понесли дочь на флюоро графию. Диана испугалась нового места, жар сдавил ей голову и заставлял орать, мы с мужем держали ее во время снимка вдвоем, и только выйдя из обитого металлом кабинета, я поняла, что не предупредила медработников о своей беременности и не надела защитный свинцовый фартук.
Было непросто отыскать личный номер телефона наблюдающей меня в городской поликлинике гинекологини и еще сложнее внятно объяснить, зачем я позвонила ей в рождественский вечер, в девять. Я сидела в коридоре поселкового стационара, пока Максим с Дианой обустраивались в палате, и просто плакала в трубку. Гинекологиня не понимала, чего я от нее хочу – разрешения на поздний аборт?
От этого предположения я разревелась еще сильнее, ведь хотела только лишь заверения, что с ребенком все будет в порядке. Что со всеми моими детьми все будет в порядке. Но такого никто не может обещать.
Диана поправилась, Алиса родилась с нужным количеством конечностей, внутренних органов и без патологий.
Нет, я не Голубка, не Сибирячка и не Сожительница. Я не пила запрещенных таблеток, переходила дорогу исключительно на зеленый, я вызываю врача даже чаще положенного. Но я все равно здесь – в этой беспросветной точке дна. Разлагаюсь и разлагаю все вокруг себя.
Я намеренно залила традесканцию женщины из Аргентины и бегонии девочки из Батуми.
Кроме перечисленного, за год я забрала пеперомию, монстеру, папоротник и маранту. Три фиалки и драцену. У меня не было какой-то системы, я не оборачивала эти встречи возвышенными метафорами про продолжение жизней своих соотечественников внутри страны, даже если их тела покинули ее пределы, или что-то в этом роде. Я набирала растения, как булимичка еду. Может, когда-то это и приносило удовольствие, но травмы получены, и занозы вогнаны: заполнив дом под потолок, я намеренно заливала черный грунт, чтобы потом выбросить все это гнилое, недопережеванное дерьмо на помойку.
Не брала я только диффенбахии.
Они стояли почти в каждом доме: маленькие кустики и большие старые деревья, «пестрая», «раскрашенная», «крупнолистная», «Марианна», «Камилла» и «Леопольда». Хозяйки просили: ну заберите, такая красавица, совсем неприхотливая, неужели не нужна? А я бессильно отмахивалась:
– Делайте что хотите, все вокруг яд.