И дальше происходит невообразимое! Близкие, друзья и отец ребенка не злятся на Мэдди. Да, последний растерян и даже сбит с толку, но все равно общая риторика окружения звучит как «нужно дать ей немного времени, она разберется в своих чувствах и вернется».
Когда мою маму госпитализировали на месяц и отцу пришлось самому собирать меня с сестрой в школу, каждый вечер варить сосиски с макаронами и проверять, убрались ли мы в квартире, бабушка требовала от ее лечащих врачей как-то ужать нужное количество капельниц в меньшее количество дней. Мама отбирала телефонную трубку, и бабушка говорила уже ей: «Наташа, придумай что-то, а то ты вернешься, а он уйдет». Хотя госпитализация матери была запланированной, она предупредила всех учителей, распределила домашние дела между мной и сестрой, провела уроки по плетению косичек для отца.
Папа не ушел из семьи, конечно же. Он переживал за здоровье мамы, возил нас к ней каждые выходные. Но после этого, когда проблемы возвращались или когда подруги звали ее одну на Японское море, в Хэйхэ, на выходные, куда угодно, – она больше не уезжала.
Поэтому я так удивилась событиям сериала. А они оказались прологом к не менее интересной серии, в которой Мэдди проходит обследование в специализированной клинике, там ей и ставят верный диагноз, после чего лечение становится эффективным. В той же серии нам рассказывают истории других женщин, оказавшихся в похожей ситуации.
Осознанно или нет, но за последние годы я посмотрела десятки фильмов и сериалов о женщинах, которые облажались, но все равно продолжили жить. И все эти истории потрясают меня. Особенно тем, что в разделе жанров не указан тег «фантастика». А иначе как объяснить переданные зрителю посылы? Ведь выходит, что женщина тоже человек? Она может ошибаться, не справляться, а то и вовсе быть не приспособленной для материнства? Она может быть испуганной, неуверенной, растерянной. Она может не знать всего или вообще ничего не знать.
Кто-то другой, не тот, из чьей вагины ребенок выпал, может справляться лучше, и мир не рушится?
Оказывается, так можно.
Не обязательно взбираться на постамент, обливаться расплавленным золотом и застывать искореженной, искалеченной, разрывающейся от боли, но так ярко сверкающей фигуркой на всеобщем обозрении. Спина неестественно изогнулась, кожа пузырится и пахнет паленой щетиной, но ты терпишь, выдавливая жуткую улыбку. Все ради этой иллюзии, соответствия статусу.
После диффенбахии каждое первое воскресенье месяца я вставала чуть раньше. На кухне было по-утреннему свежо, а в детской тихо. Я ощущала что-то хорошее. Было приятно от одиночества, от времени, предоставленного самой себе. Мягкий апрельский свет вместе с небольшим утренним шумом улицы лились в окно. Лишь мусор на полу колол чувством вины, воспоминаниями о произошедшем.
Деньги на несколько контейнеров появились, но в ведрах и ящиках все еще было мало смысла, ведь никто, кроме меня, не знает, куда и что выкидывать. Я приклеила «заламинированные» скотчем самодельные информационные таблички с объяснениями. В то утро контейнер для макулатуры все равно пришлось дополнительно перебирать: муж забыл расправить и сложить коробки от макарон, а дети выкинули огрызки от яблок. Получившуюся стопку я обвязала бечевкой. Один раз принесла в центр сбора в пластиковом пакете и нарвалась на осуждающий взгляд.
Я допила первую кружку чая и сделала бутерброд с колбаской. На очереди самое простое: вложить друг в друга баночки от детских творожков и йогуртов, сложить стопками паучи – уже вымытые, я не ленилась весь месяц. Вкусный завтрак и восхищение самой собой: я даже пританцовывала.
В самом конце шумные этапы: почти все бутылки смял муж, осталась одна со вчерашнего вечера; потом звенящее стекло. Я выносила пакеты к входной двери и, проходя мимо детской, услышала шевеление – идеальный тайминг. Они просыпаются, а я уже закончила и готова накрыть завтрак. Пока дети ели, я еще раз просмотрела их вещички в комоде, будет что – занесем в контейнер «Спасибо».
Крышечки разделила на два пакетика и отдала детям. Сами положат в стеклянный ящик, а потом выберут в том же магазине полезные сладости. Ближайший пункт сбора вторсырья в пяти остановках, но я взяла девочек с собой – заодно погуляем, и не нужно будет два раза выходить. Трамвай долго не ехал, и руки устали все держать и всех ловить. Наконец прибыл наш транспорт с высоченным порогом. Остановка прямо посередине проезжей части.
Я держала под мышкой стопку упаковок от наггетсов, и мне казалось, будто все остальные женщины в вагоне смотрели на меня с осуждением. Может, они своих детей полуфабрикатами не кормят. Я и сама на них смотрела, разглядывала и гадала, сортируют ли они мусор. Одна из женщин поймала мой взгляд и сказала:
– Вы такая молодец! Я вот все никак не начну. – Она ласково посмотрела на девочку, сидящую рядом с ней, чуть старше Дианы. – Настенька как увидит мультик какой-нибудь про заботу о природе, так сразу спрашивает, ну почему мы так не делаем, а я просто не могу. Не успеваю!