Я ведь не развелась, не спилась, не бросила университет, не осталась работать официанткой в армянском кафе и спать с братом директора; еще тогда, в 2011-м, не выбрала малоперспективного школьного парня с инфантилизмом и дружками-травокурами, не стала «девочкой из отдела кадров» в местной военной части; не приросла к спешно загнивающему поселку, в котором родилась. Я всю жизнь делала ровно то, чего хотела моя мать, а от нее ее мать и так далее. Ну так почему же у меня все равно ничего не получается?!
Еще одна часто рассказываемая история из моего детства – прищемленный дверью палец. Но если над оспиной мама вздыхает, то над пальцем смеется. Это случилось в тот же период: отец работает, или пьет, или пьет на работе, мать растит меня одна.
Она собралась в магазин. Десятки раз все проходило нормально, и только однажды, вместо того чтобы играть или смотреть в выпук лый телевизор, я тихо пошагала в прихожую. Мама уже вышла и стала закрывать тяжелую, обитую дерматином дверь. Толкала и толкала, не понимая, что же ей мешает захлопнуться, а я в квартире зашлась в немом крике, смотря на снова и снова прищемляемый мизинец. Когда крик перестал быть немым, мы с этой ситуацией разобрались.
Мама не повела меня к врачу, и я до сих пор не знаю, концевая фаланга так искривлена из-за того эпизода или это просто особенность конструкции моего тела – как толстые икры или маленькая грудь. Мама рассказывала, что, осознав произошедшее, она плакала и долго целовала маленький пухлый пальчик. Но конец этой истории почему-то сопровождался смехом.
Как и в случае с оспиной, я не таю обиду. Я с таким пальцем выросла – мне нормально. Одноклассники буллили меня за многое, от фамилии до цвета кожи, но никто и никогда не называл «кривопалой», «мизинцем» или хотя бы «фалангой». Ни один человек не отказался любить меня при виде моих рук. Я вспоминала о странности своего мизинца, только когда мама пересказывала эту историю.
Выпускной из четвертого класса, старый Новый год, рождение младшего брата, повышение мужа крестной младшей сестры: любое застолье обязательно на каком-то этапе содержало «А знаете, почему у Тани такой мизинец странный?». История заканчивалась смехом. Жутким таким смехом, предвещающим то ли обычные слезы, то ли полноценную истерику. Но ни слез, ни истерики, ни разъяснений происходящего никогда не случалось.
И вот 2020-й. Через пару дней после отравления диффенбахией я говорю с матерью по видео связи, рассказываю подробности произошедшего и слышу этот же смех.
Из своего рта.
Я не хочу так смеяться, но звук идет изнутри, не из гортани даже, а глубже, я не могу его контролировать. А мама понимающе кивает и вторит моему смеху своим. Мы, две взрослые женщины, будто бы смеемся над причиненным ребенку страданием, но на самом деле нет.
Я отмахнулась.
Намеренно перестала думать об этом, как заставляю себя не смотреть на рельсы в метро. Но уже через пару недель, в последнее воскресенье августа, я пришла на собрание Книжного клуба и после обсуждения книги и пары бокалов пива стала рассказывать. Лист, скорая – все по хронологии, только коротко и легко, задорно. Будто история о том, как я на электричку опоздала, но уже через полчаса шла следующая.
Вмиг я живо представила: дальше, год за годом, при каждом удобном случае рассказываю как семейную байку:
– Представляете? И тут она входит: язык набок, слюни текут. А потом мне еще и менты названивали!
Слушатели понимающе кивают – ох уж эти менты. И поднимают рюмочку.
Я знаю, что вместо смеха, вместо сухих фактов должны быть слова, которые все объясняют. Не оправдательные и не извинительные, не высокомерные и не чрезмерно драматичные. Но где их взять?
Той ночью мы с мужем так и не поговорили. Я не знаю, что он думал и что испытывал. Истинная ли это черта его характера, или только влияние типичного воспитания мальчиков, но Максим очень закрытый человек. Эмоционально недоступный. На этот факт накладывается моя черта характера, истинная ли, или влияние типичного воспитания девочек: я скорее рассказчица, чем слушательница. Он скорее слушатель, чем рассказчик. Обычно так и живем, но в тот вечер я не стала говорить и ему нечего было слушать; он не стал говорить, хоть я и хотела знать. Все поломалось.
Я так хотела броситься в его объятья, плакать и жаловаться. Хотела выть, кричать о том, как мне больно и плохо. Хотела положить голову на колени и ощущать утешительное поглаживание большой теплой рукой. Но как это сделать? В соседней комнате лежала наша двухлетняя дочь с раскуроченным лицом, во сне она расковыряла рану, сукровица сочилась и, засыхая, приклеивала лицо к ткани. Ей промыли желудок, наставили уколов и таскали из кабинета в кабинет.
Если положить голову ему на колени, то как на плаху.
Мэдди, диспетчерка из сериала «911», уезжает на лечение в клинику не только из-за неслучившегося утопления дочери. После прохождения лечения, встретившись с Чимни, отцом ребенка, Мэдди рассказывает истинную причину столь долгого отсутствия.