Глава шестнадцатая. Проморгали
В бутылке оставалось совсем немного, на донышке. Грызунов хотел сохранить остатки водки и с трудом подавлял в себе желание допить искушающие миллилитры. С тех пор как Иннокентий Степанович обнаружил ценную находку и долго бродил в темном лабиринте в поисках выхода, прошло десять дней. Первая бутылка была оприходована быстро, а вот вторую старик лелеял и прикладывался к ней, как к склянке с дорогим лекарством, глотая водку крохотными дозами, почти каплями, бережно и экономно, растягивая горькое удовольствие. Но всему есть предел. Настал урочный час и для содержимого заветной стеклотары, из которого не получилось сделать неприкосновенный запас. Ветеран Великой Отечественной понимал, что он не сможет уговорить себя перенести акт опустошения емкости в 0,5 литра на более поздний срок, дабы хоть на немного оттянуть момент казни сорокаградусной жидкости.
Вернувшись в свое логово из ночной вылазки в город, бродяга достал из тайника бутылку и принял установленную им самим норму. После завтрака он пришел к выводу, что минуты греющей внутренности и душу водочки сочтены. От этой мысли Грызунову стало больно, и он, не отдавая себе отчета, сунул пузырь в карман грязных брюк и побрел куда глаза глядят.
Устав бесцельно бродить, старик опустился на землю и поставил перед собой творение стекольного завода без этикетки, но зато с винтовой, а не с язычковой пробкой. Старый алкоголик стал смотреть на него как факир на кобру. Однако, как он ни таращился на бутыль, ему не то чтобы пополнить, а и зарядить дополнительными градусами, как это смог бы Чумак, у него не вышло. Факир был пьян, и фокус не удался.
– Что же ты, голубушка моя, оказалась не бездонной? – заговорил со своей ненаглядной Иннокентий Степанович. – Молчишь? Не знаешь, что сказать в свое оправдание? Оно и понятно. Эх-эх-эх. Сгубила ты меня, родная, вконец сгубила! Пьешь тебя, пьешь, а тебя все мало и мало. Вот сейчас оприходую тебя, потом еще надо будет тебя где-то добывать. А на что? Пенсию я пока получить не смогу. Паспорт-то у меня эти московские архаровцы забрали. Идти туда к ним, все равно что к черту в пасть. Этот амбал Игорь меня едва не задушил, да его кто-то вовремя самого того… В общем, сделали с ним то, что он замысливал со мной произвести. Так-то, голубушка. Теперь его дружки меня наверняка повсюду разыскивают, и мне приходится здесь хорониться. Жизнь у меня хоть и поганая, а расставаться с ней почему-то не хочется, вот как с тобой. – Он ласково обнял ладонью бутылку, отвинтил крышку и, зажмурив глаза, сделал два маленьких глотка.
– Уф! – выдохнул старик. – Все!
Он положил бутылку в траву и закусил сухарем серого хлеба, осторожно кроша его гнилыми зубами. Утирая губы и вынимая застрявшие в бородке крошки, фронтовик скользнул взглядом по сторонам. Место показалось ему знакомым. Это его не удивило, поскольку он явно бывал здесь, только вот когда? День назад? Неделю? Месяц.? Год? Встав и подойдя к зияющему проему в стене, он пригнулся и заглянул внутрь. Там стояла вода. Отступив на шаг назад, старик стал внимательно рассматривать бетонный панцирь, в котором был проделан низкий ход. Зрачки, обшаривая шершавую поверхность, зацепились за выщербину. Это было не просто углубление, а след от осколка. Рядом должны были быть и оспинки от пуль. Действительно, чуть повыше и правее выбоинки имелись крохотные мелкие вороночки, проделанные свинцом. Они были едва заметны.
Испорченная старостью и алкогольной ржой память Грызунова стала подавать слабые сигналы, которые становились все более устойчивыми и стабильными. Иннокентий Степанович погладил заскорузлой ладонью отметины войны. Проведя пальцами по неглубоким впадинкам бетона, он словно одновременно и стер толстый слой пыли с экрана своей памяти и увидел четкое изображение. Он вспомнил! Эту поверхность он расписывал своим профессиональным клише: „Проверено. Мин нет. Старшина Грызунов“. Тогда, когда он выводил эту надпись на этой стене, его мел, наткнувшись на осколочный шрам, обломился и выпал из рук. Да! Это была та самая стена. Сомнений быть не могло. Его автограф, конечно, давно исчез, а вот особые приметы остались, хотя немного видоизменились. Правда, вход узнать было трудно. Он словно врос в землю, войти в него можно было лишь встав на четвереньки.
– Никогда бы не подумал, что ноги меня сами приведут сюда. Да я ж тут тогда те картинки нашел, – проговорил вслух бывший сапер. – М-да. Судьба. А вон там меня ранили…
– А теперь тебя здесь убьют!
Пенсионер оторвался от созерцания места своей боевой славы, повернулся на голос и застыл с приоткрытым ртом. Перед ним стоял Игорь, тот самый, которого он оставил лежать на полу в коридоре комнаты-тюрьмы в луже собственной крови. А может, это был вовсе и не он, а привидение…