Пока бывший сапер тяжело ворочал мозгами, в которых одна безрадостная картина сменялась другой, еще более мрачной, личный шофер Задонского щелкал затвором „Зенита“ с внушительной насадкой, снимая в различных ракурсах вход в катакомбы. Истратив всю пленку и запечатлев на негативах общий вид местности и ее детали, Константин закрыл черной пластиковой крышкой стеклянный глаз камеры и упаковал ее в спортивную сумку, где находился еще и бинокль. Теперь руки надсмотрщиков были свободны, можно было приняться за тщедушного раба Божьего.
– Чего вылупился, коммуняка православный! – Игорь по-звериному оскалился. – Спета твоя песенка.
– Это ваша песенка спета, – заявил Иннокентий Степанович как человек, которому нечего было терять. – Придёт час расплаты. Сдохните, как собаки!
– Кость, – пихая подельника в бок, проговорил Игорь, – я на него обиделся.
– В нашей бутылке вроде бы водка была, а не озверин.
– Ну ты, халявщик! Заяц во хмелю! Чтоб ты знал! Такие, как мы, отлично проживем при любой власти! Нам плевать на режимы! Недовольных будет много при любом правителе, и их надо будет давить! Без нас и ни туды и ни сюды!
– Вертухаи! – огрызнулся Грызунов. – Псы цепные!
– Ах ты сморчок! Труха гнилая! – дзюдоист не сдержался и приподнял старика за грудки. – Задавлю, слякоть! – зашипел борец в лицо фронтовику.
– Игорек! – спокойно, нараспев позвал приятеля Константин. – Поставь чучело на место. У тебя еще будет возможность набить его опилками.
Иннокентию Степановичу подобная перспектива не улыбалась. Его устраивали свои, хоть и поношенные, внутренности, расставаться с которыми или совершать на них неравноценный обмен не входило в его планы. Он, родившийся в год смерти величайшего деятеля мировой революции, вождя мирового пролетариата товарища Ленина, выживший в год „великого перелома“, наголодавшийся в эпоху коллективизации и индустриализации, потерявший отца в период репрессий, прошедший горнило жестокой войны, поднявший из руин и пепла разрушенные поселки и города, потеряв всех близких (где похоронена семья сына, вырезанная в Душанбе националистами, он не знал – ехать в ставший чужим и враждебным Таджикистан не решился, да и денег не было), распродав все свои боевые награды и пропив квартиру, он, Грызунов Иннокентий Степанович, в прошлом старшина-сапер, бравший Кенигсберг в сорок пятом и отмечавший День Победы в девяносто пятом в кругу бомжей, – выработал в себе полное безразличие к достоинству собственной персоны. Ему уже были не нужны полагающиеся ему, как участнику Великой Отечественной войны, привилегии, он не обращал внимания на издевки и оскорбления со стороны прохожих, он даже не рассчитывал на отдельную могилу. Но жизнью он, несмотря ни на что, все же дорожил и не собирался ее никому отдавать. Жизнь для него оставалась единственной не приобретенной, а дарованной ценностью, а подарки, как известно, отдавать не принято.
Освободившись от захвата Константина, Грызунов воспользовался расслабленностью охранников Задонского и, несмотря на преклонный возраст, резко развернулся и юркнул в зияющий чернотой проем. Громилы бросились за ним, нелепо столкнулись лбами и, вглядываясь в темноту, дружно закричали:
– Стой!
Однако беглец, точнее, пловец и не думал подчиняться команде и, барахтаясь в холодной воде, удалялся все дальше и дальше от своих преследователей.
– Игорь, за ним!
– Нет, Кость, я здесь застряну. Место узкое. Давай-ка ты, ты чуть поменьше меня будешь.
– Ты что, боишься?
– Да нет же! Говорю тебе, застряну!
Пока мужчины препирались и спорили, кому следует заняться поимкой ускользнувшей из рук добычи, Иннокентий Степанович вплыл в смежный зал и скрылся за перегородкой.
– Фонарь! – прикрикнул Константин на Игоря, и, когда тот принес его, они посветили. Потревоженная гладь воды, немного волнуясь и отбрасывая отражение лучей фонаря на стены и потолок, была пуста. Только несколько комариных клубков висели над ней да торчали стебли камышей. Лишь где-то вдалеке слышались слабые всплески.
– Из-за тебя упустили! – Константин матерно выругался.
– Сам тоже хорош, – не остался в долгу Игорь.
– Теперь уж поздно разбираться, кто виноват.
– Ага.
– Что шефу скажем?
– Надо что-то придумать. – Дзюдоист почесал в затылке.
– Надо. – Константин обвел лучом фонаря своды катакомб еще раз. – Будем надеяться, что этого дуремара сожрут пиявки или комары.
– Да он потонет! Вода холодная. Судороги схватят – и хана!
– Твоими бы устами да мед пить.
– Да не боись. Все будет хоккей.
Глава семнадцатая. Признание
– А ты отчаянная девчонка.
– А ты не знал?
– Знал. Но не думал, что настолько! Ввязаться в эту авантюру, залезть в этот аквариум со всякой мерзостью… – Веригин покачал головой. – На такое способен не каждый.
– Не каждая, – поправила Максима Лосева.
– Не каждый парень сюда сунется, а уж девахе вообще тут не место. Это же форменный ад.