Ночью в этом месте было пустынно и тихо. Не то что днём: ни гомона, ни шума множества крыльев. Только бескрайний небесный простор и белоснежные ажурные арки беседки на самом верхнем ярусе. Залитые светом полной луны, они проявлялись на фоне ночи, как выделялись бы молочно-белые перья из голубиной груди на поверхности черных осенних вод. Посреди беседки ждала сухонькая женщина в плаще из пестрых перьев. К ней и направлялась сова.
Она приземлилась на край плетеного столика, крепко вцепившись в него когтями. Бурунг Ханту, а это была именно она, погладила птицу по мягким перьям и несколько минут, не мигая, смотрела в круглые жёлтые глаза.
— Вот, значит, как. Любопытно, — протянула она наконец.
Сова клекотнула в ответ и толкнула руку женщины лбом, как кошка, напрашивающаяся на ласку. Та рассеянно почесала перья. Откуда-то из складок плаща появилась полоска вяленого мяса и тут же исчезла в клюве совы.
— Да, рановато я тебя позвала. Могла бы и подольше дать полетать. Но ничего, моя хорошая, самое важное мы с тобой увидели.
Бурунг Ханту подошла к краю площадки, оперлась о резные перила, но не ощутила пальцами их прохлады. Её глаза были открыты, но она не видела ничего вокруг. Перед внутренним взором стояли картины, которые показала ей сова: хрустальный клинок, сверкающий так ярко, что птице было больно на него смотреть, бессмысленный остекленевший взгляд человека, который его нес. Его принуждëнные, неестественные движения.
— Любопытно, — повторила она вполголоса, — и совершенно не подходит к образу, который создала для себя пресветлая Тимарет-хрусталь.
В храме Инаша-ветра сегодня не спали. Такие ночи не слишком годятся для сна.
Жрецы и послушники собрались в одной большой комнате. В середине ее дальней стены находился камин, холодный по летнему времени, вдоль остальных составили плетеные кресла. Пол устилали ковры, вышитые белыми и голубыми перьями. В канделябрах горели свечи, их огоньки колыхались от круживших ветряных потоков, тени дрожали и метались под сводчатым потолком.
Люди выглядели устало. Изломанные тени на лицах, круги под глазами, повязки, сделанные из чего попало, сквозь ткань которых проступали темные пятна. По комнатам никто не расходился. До отдыха ли, когда глава храма забылся неестественным беспробудным сном? До отдыха ли, когда многие пострадали от взрыва, а нападавшие скрылись, и кто знает, не вернутся ли они снова? До отдыха ли, когда самый сильный из жрецов ушел к знаку хранителя и от него до сих пор нет вестей, ни добрых, ни дурных?
Люди в комнате сменялись. Стоило одному войти, как кто-то другой, кивнув пришедшему, поднимался с места. Вместе с ним нередко выходил ещё один или двое. По обрывкам разговоров Юржин догадался, что служители ветра по очереди обходили храм — вдруг чужак сунется без спросу, а никто и не узнает, пока не станет слишком поздно. Юржин не понимал, как они собирались уследить за каждой дверью и окном, которых было множество, и почему не могли довериться своему богу, уже отразившему удар. Возможно, так им было спокойней. Тем более, до сих пор все было тихо, а значит, план работал.
Юржин начинал жалеть, что отказался от предложенной ему комнаты. Он поел хлеба с сыром, уютно умостился в мягком кресле, и его стало неудержимо клонить в сон. Но после отказа просить о комнате было совершенно немыслимо. Он запустил руку в волосы, взлохмачивая их. Потряс головой. Встал и попрыгал на месте, чтобы взбодриться. Помогало слабо.
Юржин поднял взгляд. Два жреца ветра встали и, похоже, собирались обходить храм. На голове одного из них синела тугая повязка, поверх уха запятнанная темным. Волосы второго, смуглого, были заплетены во множество тонких косиц темно-рыжего цвета, похожего на ржавчину. Не долго думая, Юржин пошел следом. Жрецы покосились на него, но ничего не сказали.
Воздух в алтарном зале беспрестанно кружился, гулял под высоким потолком. Беззвучно мерцали стеклянные лампадки, пахнущие теплом и разогретым маслом. Под стрельчатыми арками покачивались, еле слышно звеня, невесомые подвески. Оконные проемы этого зала были свободны от стекла, поэтому не пострадали от взрыва. Пол трапезной же до сих пор усыпали осколки, кое-где темнели брызги крови. Осколки блестели в свете переносного фонаря и гадко хрустели под ногами. Юржин поежился, то ли от их хруста, то ли от резкого сквозняка.
В других комнатах тоже было спокойно. Никто не шумел и не пытался проникнуть внутрь. Никто не покушался на жизни людей. Ветер носился по коридорам, то обгоняя идущих, то разворачиваясь и дуя им в лица.