– Я слышал о забастовке медсестер и о том, что ты объявлена вне закона, – негромко сказал Мозес, выключая мотор. – И – да, я горжусь тобой. Очень горжусь. Ты настоящая жена вождя.
Виктория застенчиво склонила голову; наслаждение от его слов было почти нестерпимым. Она и не осознавала по-настоящему, как сильно любит его, не осознавала, пока они не расстались, и теперь вся сила этой любви обрушилась на нее.
– А ты настоящий вождь, – сказала она. – Нет, более того, ты – король!
– Виктория, у меня не слишком много времени, – отозвался Мозес. – Мне вообще не следовало здесь появляться…
– Я бы истаяла, если бы ты не появился! Мою душу поразила бы великая засуха… – вырвалось у Виктории, но он положил руку ей на плечо, чтобы успокоить.
– Послушай меня, Виктория… Я пришел сказать тебе, что я уезжаю. Я пришел, чтобы призвать тебя быть сильной, пока меня не будет.
– О мой муж! – От волнения Виктория перешла на зулусский язык. – Куда ты направляешься?
– Я могу сказать только то, что это далекая страна.
– А я могу поехать вместе с тобой? – умоляюще спросила Виктория.
– Нет.
– Тогда я пошлю свое сердце быть твоим спутником в путешествии, в то время как моя оболочка останется здесь ждать твоего возвращения. Когда ты вернешься, муж мой?
– Я не знаю, но путешествие займет много времени.
– Для меня каждая минута твоего отсутствия превратится в утомительный день, – тихо сказала Виктория, и он поднял руку и нежно погладил ее по лицу.
– Если тебе что-нибудь понадобится, ты должна обратиться к Хендрику Табаке. Он мой брат, и я поручил тебя его заботам.
Виктория кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
– Сейчас я могу сказать тебе только одно. Когда я вернусь, я возьмусь за знакомый нам мир и переверну его верх ногами. Ничто не останется прежним.
– Я верю тебе, – просто ответила Виктория.
– А теперь я должен идти, – сказал Мозес. – Наше время подошло к концу.
– Муж мой… – пробормотала Виктория, снова опуская взгляд. – Позволь мне стать твоей женой еще один, последний раз, потому что ночи так длинны и холодны, когда тебя нет рядом…
Он взял рулон брезента из задней части фургона и расстелил на траве рядом с машиной. Нагое тело Виктории резко выделялось на белой ткани, когда женщина легла на нее, словно отлитая из темной бронзы статуэтка, упавшая на снег.
Потом, когда Мозес истратил все силы и лежал на ней слабый, как дитя, Виктория нежно прижала его голову к своей теплой пышной груди и прошептала:
– Не важно, как далеко и надолго ты уезжаешь, моя любовь будет пылать в любое время и на любом расстоянии, и я буду рядом с тобой, мой муж.
Когда Мозес вернулся в лагерь, Тара ждала его с зажженным фонарем, лежа без сна в палатке. Она села, когда он вошел через откидное полотнище. Одеяло сползло ей до талии, и Тара осталась обнаженной. Ее груди были большими и белыми, вокруг набухших сосков появилась тонкая сеточка голубых вен, и это было так не похоже на ту женщину, которую он только что оставил.
– Где ты был? – требовательно спросила она.
Он не обратил внимания на вопрос и начал раздеваться.
– Ты виделся с ней, да? Джо приказал тебе не делать этого.
Теперь он бросил на нее презрительный взгляд и подчеркнуто застегнул комбинезон, собираясь опять выйти из палатки.
– Прости, Мозес! – воскликнула Тара, мгновенно испугавшись при мысли, что он сейчас уйдет. – Я не это имела в виду… пожалуйста, останься! Я больше не буду так говорить. Клянусь, дорогой. Пожалуйста, прости меня. Я была расстроена, мне приснился такой ужасный сон…
Она отбросила одеяло и встала на колени, протягивая к нему обе руки.
– Пожалуйста! – умоляла она. – Пожалуйста, подойди ко мне!
Несколько долгих секунд он пристально смотрел на нее, а затем снова принялся расстегивать пуговицы. Тара отчаянно прижалась к нему, когда он забрался в постель.
– О Мозес… мне приснился такой сон! Я опять видела сестру Нунциату. О боже, какие у них были лица, когда они пожирали ее плоть! Они были как волки, с красными пастями, из которых текла ее кровь… Это было самое ужасное, что вообще можно себе представить… Это вызвало во мне бесконечное отчаяние!
– Нет! – возразил Мозес. Он говорил тихо, но его голос эхом отдавался во всем теле Тары, словно она была корпусом скрипки, дрожащим от натяжения струн. – Нет! – повторил он. – Это была красота – абсолютная красота, лишенная всего, кроме правды. То, чему ты стала свидетелем, было гневом народа, и это свято. Прежде я лишь надеялся, но, увидев это воочию, я смог по-настоящему поверить. Это было освящение нашей победы. Они ели плоть и пили кровь, как это делаете вы, христиане, чтобы поставить печать под договором с историей. Когда ты видишь такую священную ярость, ты сразу веришь в наш окончательный триумф.
Он вздохнул, его большая мускулистая грудь приподнялась в кольце рук Тары, а потом он сразу заснул. Это было нечто такое, к чему Тара никак не могла привыкнуть, – он засыпал так, словно просто закрывал дверь в своем сознании. А она лежала, опустошенная и испуганная, потому что знала, что ждет ее впереди.
