Молли и Мириам, сменяя друг друга, сидели рядом с ней и держали за руку, когда она стонала от схваток, а доктор стоял в изножии кровати и уговаривал Тару:
– Тужьтесь! Тужьтесь!
К полудню следующего дня Тара уже была измучена, она тяжело дышала, ее волосы насквозь промокли от пота, словно она только что окунулась в море.
– Нехорошо, – тихо произнес врач. – Нам придется отвезти вас в больницу и сделать кесарево сечение.
– Нет! Нет! – Тара с трудом приподнялась на локте, полная решительности. – Дайте мне еще одну попытку!
Когда началась следующая схватка, Тара напряглась с такой силой, что все мускулы ее тела готовы были разорваться, и ей показалось, что сухожилия и связки в ее чреслах сейчас лопнут, как резиновая лента. Но ничего не произошло, ребенок не выходил, и Тара ощущала его как огромное бревно, застрявшее у нее внутри.
– Еще! – прошептала ей на ухо Молли. – Сильнее – еще раз, ради малыша!
Тара снова напряглась со всей мощью отчаяния, а затем закричала, ощутив, что ее плоть разрывается, как оберточная бумага. И тут что-то горячее хлынуло между ее бедрами, и она испытала такое огромное облегчение, что крик сменился протяжным стоном радости, к которому присоединился первый писк ее малыша.
– Это мальчик? – выдохнула она, пытаясь сесть. – Скажите… скорее скажите!
– Да, – успокоила ее Молли. – Мальчик… только посмотри на его свистульку! Длинная, как мой палец! Так что сомнений нет, это мальчик, все в порядке!
И Тара громко захохотала.
Он весил девять с половиной фунтов, а его головка была покрыта черными волосками, густыми и кучерявыми, как шкурка новорожденного каракулевого ягненка. Кожа малыша была цвета свежих ирисок, и он обладал египетскими чертами Мозеса Гамы. Тара в жизни не видела ничего более прекрасного, ни один из других ее детей не шел ни в какое сравнение с этим крохой.
– Дайте мне подержать его! – прохрипела она, потеряв голос от огромных усилий, связанных с рождением сына.
Они положили малыша, еще мокрого и скользкого, ей на руки.
– Хочу покормить его, – прошептала Тара. – Я должна поскорее дать ему грудь… тогда он станет моим навсегда!
Она сжала один сосок и сунула в рот младенцу, и тот впился в него, сопя и дрыгая ножками от наслаждения.
– Как его зовут, Тара? – спросила Мириам Африка.
– Назовем его Бенджамин, – ответила Тара. – Бенджамин Африка. Мне это нравится – он действительно сын Африки!
Тара оставалась с младенцем пять дней. Когда наконец ей пришлось отдать его и Мириам уехала с ним в своем малолитражном «моррисе», Тара почувствовала себя так, что часть ее души отрезали самым жестоким образом. Если бы рядом не было Молли, помогавшей ей справиться, Тара не перенесла бы этого. А Молли приберегла кое-что для нее.
– Я не отдавала тебе раньше и хранила до сих пор, – сказала она Таре. – Я знала, каково тебе будет, когда придется отдать ребенка. Это тебя немного взбодрит.
Она отдала Таре какой-то конверт, и Тара изучила надпись на нем.
– Я не узнаю почерк, – озадаченно заметила она.
– Я получила это со специальным курьером… открой! Ну же! – нетерпеливо приказала Молли, и Тара повиновалась.
В конверте лежали четыре листка дешевой писчей бумаги. Тара перевернула последний листок – и, когда прочла подпись, ее лицо изменилось.
– Мозес! – воскликнула она. – Поверить не могу! После стольких месяцев! Я уже и не надеялась. Я даже не узнала его почерк…
Тара прижала письмо к груди.
– Ему не разрешали писать, милая Тара. Он находился в тренировочном лагере с очень строгими правилами. Но нарушил приказ и серьезно рискнул, отправив тебе это письмо. – Молли направилась к двери. – Я оставлю тебя, читай. Я знаю, тебе это немного поможет пережить потерю.
Но даже когда Молли оставила ее в одиночестве, Тара медлила начинать чтение. Ей хотелось смаковать предвкушение, но наконец она уже не могла сдерживаться.
Тара не могла читать дальше, ее глаза наполнились слезами.
– О Мозес… – Она прикусила губу, чтобы не разрыдаться. – Я никогда не думала, что ты можешь испытывать ко мне такие чувства…
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.
