Потом, сидя одна в своей комнате, она слушала портативный радиоприемник, читала книги, которые дал ей Мозес, и думала о нем. Не раз и не два она слышала по радио его имя. Судя по всему, на Национальном канале телевидения Соединенных Штатов уже вышел весьма дискуссионный фильм, который наделал шуму по всему континенту. Казалось, что Южная Африка, которая для большинства американцев представляла собой нечто вроде Луны и имела в тысячу раз меньше значения, внезапно превратилась в важную политическую тему. В этом фильме Мозес Гама занимал центральное место, и его фигура выглядела такой мощной, что за границей его сочли главным лидером африканской борьбы. За фильмом последовало обсуждение в ООН, и почти каждый из выступавших упоминал Мозеса Гаму. Хотя на предложение Генеральной Ассамблеи осудить расовую дискриминацию в Южной Африке Великобритания наложила вето, обсуждение этого вопроса вызвало возмущенный шум во всем мире, а по спинам белого правительства страны пробежал холодок.
Южная Африка не имела своей телевизионной сети, но Виктория слушала по радио выпуски новостей южноафриканской широковещательной корпорации, находившейся под контролем властей, и там кампания неповиновения описывалась как выходка радикального меньшинства, а Мозеса Гаму всячески поносили как преступника, подстрекаемого коммунистами, который все еще находился в розыске, хотя на его арест давно был выписан ордер по обвинению в государственной измене.
Отрезанная от всех контактов с сочувствующими, Виктория обнаружила, что скучает по нему с такой отчаянной тоской, что каждую ночь плакала, засыпая в своей одинокой комнатушке.
На десятый день ее отторжения она возвращалась из полицейского участка, держась края тротуара, двигаясь той скользящей чувственной походкой, которой женщины нгуни учатся с детства, нося на головах разные грузы, от охапок дров до пятигаллонных глиняных кувшинов с водой. Сзади ее нагнал небольшой фургон для доставки грузов и стал двигаться рядом с ней.
Виктория привыкла к необычным проявлениям мужского внимания, ибо являлась воплощением женской красоты нгуни, и, когда водитель фургона негромко свистнул, она не взглянула в его сторону, а лишь слегка вскинула подбородок и придала лицу надменное выражение.
Водитель снова свистнул, на этот раз более требовательно, и краем глаза Виктория увидела, что на синем боку фургона написано: «Срочная химчистка – обслуживание в течение шести часов». Водитель был крупным мужчиной, и, хотя он надвинул на глаза фуражку, Виктория заметила, что он хорош собой и властен. Вопреки ее желанию бедра Виктории начали раскачиваться на ходу, ее безупречные круглые ягодицы вибрировали, как щеки бурундука, жующего орех.
– Виктория!
Ее имя прозвучало свистящим шепотом, но голос невозможно было не узнать. Виктория остановилась как вкопанная и повернулась к фургону.
– Ты! – выдохнула она, а потом нервно огляделась вокруг.
В этот миг тротуар был пуст, и лишь несколько машин двигались по асфальту между рядами высоких эвкалиптов. Взгляд Виктории снова метнулся к его лицу, почти с жадностью, и она тихо сказала:
– О Мозес, я и не думала, что ты появишься!
Он перегнулся через переднее сиденье фургона и открыл дверцу рядом с Викторией, и она бросилась к ней и запрыгнула в движущийся фургон.
– Пригнись, – приказал он, и Виктория съежилась под приборной панелью, а он захлопнул дверцу и прибавил скорости.
– Поверить не могу, что это ты! Я все еще не понимаю… этот фургон, где ты его раздобыл? Мозес, ты не представляешь, сколько… Я слышала твое имя по радио много раз… столько всего случилось…
Виктория заметила, что бормочет почти истерически. Прошло так много времени с тех пор, как она могла говорить свободно, и это было так, словно болезненный нарыв одиночества и тоски вдруг лопнул и все его ядовитое содержимое выплескивалось в потоке слов.
Она начала рассказывать Мозесу о забастовке медсестер и о приказе об объявлении вне закона, о том, как с ней связалась Альбертина Сизулу, и они собираются провести женский марш, собрать сто тысяч женщин перед зданием правительства в Претории, и она уже готова была наплевать на приказ и присоединиться к этому маршу…
– Я хочу, чтобы ты гордился мной. Я хочу стать частью этой борьбы, потому что это единственный способ по-настоящему стать частью тебя…
Мозес Гама вел машину молча, слегка улыбаясь болтовне Виктории. На нем был синий комбинезон с логотипом «Срочной химчистки», вышитым на спине, а фургон был заставлен стеллажами с одеждой, сильно пахнувшей химическими средствами. Виктория поняла, что фургон дал ему Хендрик Табака.
Через несколько минут Мозес замедлил ход, потом резко свернул на проселочную дорогу, быстро превратившуюся в ухабистую тропу, а потом и вовсе исчезнувшую. Несколько последних ярдов фургон подпрыгивал на травянистых кочках, после чего остановился у разрушенного здания без крыши; окна, из которых были вырваны рамы, походили на глазницы черепа. Виктория выпрямилась, выбравшись из-под щитка.
