Мозес не позволил своему изумлению отразиться на лице, хотя его руки невольно сжались в кулаки.
– Москва! Как я туда доберусь?
– Все уже организовано, – заверил его Джо.
Мозес вскинул голову и стал смотреть на высокий грозовой фронт, поднимавшийся в серебристо-голубом сиянии вдоль горизонта. На несколько минут он погрузился в раздумья.
Он почувствовал, как его дух взмывает ввысь и летит к этим грозовым тучам. Это случилось – то мгновение, ради которого он трудился и которого ждал всю жизнь. Судьба расчистила ему дорогу от всех соперников, и он стал избранным.
Ему преподносили всю страну, как лавровый венок победителю.
– Я встречусь с ними, – негромко согласился он.
– Вам придется уехать через два дня. Это время мне требуется для последних приготовлений. А пока держитесь подальше от посторонних глаз, не пытайтесь попрощаться ни с кем из друзей, никому не говорите, что уезжаете, даже этой женщине Кортни или вашей новой жене. Я передам вам сообщение через Маркуса Арчера, а если его до того времени арестуют, я с вами свяжусь на базе в Сунди-Кэйвз. Профессор Херст нам сочувствует.
Джо бросил окурок на землю и, затаптывая его, одновременно закурил новую сигарету.
– А теперь вернемся в машину.
Виктория Гама стояла в верхнем конце покатой лужайки перед общежитием медсестер Барагваната. Она все еще была в униформе, с бейджем медсестры на безупречном халате, но выглядела очень юной и застенчивой, глядя на сотню или около того медицинских сестер, собравшихся на лужайке под ней. Белая начальница не разрешила им собраться в помещении столовой, так что они стояли под открытым небом, полным высоких грозовых туч.
– Мои сестры! – Виктория протянула к женщинам руки. – У нас есть долг по отношению к нашим пациентам – к тем, кого терзает боль, кто страдает и умирает, к тем, кто доверился нам. Однако я верю, что у нас есть и более высокий долг, и более священное обязательство перед нашим народом, который уже три сотни лет страдает от жестокого и безжалостного угнетения…
Во время своего выступления Виктория словно набиралась уверенности, ее нежный молодой голос обладал музыкальностью и ритмом, захватившими внимание женщин. Она всегда пользовалась популярностью в среде медсестер, ее обаятельный характер, способность к упорному труду и бескорыстное отношение к делу позволили ей не только продвинуться высоко для ее возраста, но стать примером для младшего персонала. Здесь были женщины и на десять, и на пятнадцать лет старше нее, но они слушали ее внимательно и аплодировали, когда она переводила дыхание. Эти аплодисменты и одобрение взбадривали Викторию, и ее голос зазвучал резче:
– По всей стране наши лидеры действиями, а не бледными словами показывают угнетателям, что мы больше не останемся пассивными и безропотными. Наши руководители взывают ко всему миру, говоря, что мы хотим справедливости и человечности. И какими женщинами будем мы, если останемся в стороне и не присоединимся к ним? Разве мы можем не замечать, что наших лидеров арестовали и подвергают травле в соответствии с дьявольскими законами…
В толпе женщин в медицинской форме возникло некое движение, и лица, обращенные к Виктории, отвернулись, а выражение восхищенной сосредоточенности сменилось испугом. Одна или две медсестры с края толпы поспешно отошли и взбежали по ступеням общежития.
К воротам подъехали три полицейских фургона, а белая начальница и двое ее старших помощников уже поспешили навстречу капитану полиции, вышедшему из первой машины. Белая туника и юбка начальницы резко контрастировали с синим полицейским мундиром, женщина показывала на Викторию и что-то оживленно говорила капитану.
Виктория запнулась и, несмотря на всю свою решительность, испугалась. Это был инстинктивный и разъедающий страх. С самого раннего детства, сколько Виктория себя помнила, эти синие полицейские мундиры были символом неоспоримой силы и власти. Бросить им вызов сейчас означало противиться всем ее инстинктам и наставлениям отца и всех старших.
– Никогда не спорь с белым человеком, – твердили ей. – Потому что гнев его куда ужаснее, чем летние пожары, что пожирают вельд. Никто не устоит перед ним.
Потом Виктория вспомнила Мозеса Гаму, и ее голос окреп; она подавила страх и громко воскликнула:
– Посмотрите на себя, сестры мои! Посмотрите, как вы дрожите и опускаете взгляды при виде угнетателя! Он еще ничего не сказал, не поднял на вас руку, но вы уже превратились в малых детей!
Капитан оставил группу у ворот и подошел к краю лужайки. Там он остановился и поднес к губам мегафон.
– Это незаконное собрание на принадлежащей государству территории! – Его голос был многократно усилен и искажен. – У вас есть пять минут, чтобы разойтись и вернуться в свои комнаты. – Он поднял руку и демонстративно посмотрел на часы. – Если вы не подчинитесь…
Но медсестры уже разбегались, спеша прочь, не дожидаясь, пока офицер закончит свое предупреждение, и Виктория обнаружила, что осталась одна на широкой лужайке. Ей тоже хотелось убежать и спрятаться, но она подумала о Мозесе Гаме, и гордость не позволила ей тронуться с места.
