Просто изумляет, как наивно она принимала его заверения, мрачно думал Мозес. Только безумно влюбленная женщина могла предполагать, что полиция безопасности ничего не обнаружит, а уж тогда ее допросят по всей строгости. Но это не имело значения. Не важно, даже если ее повесят. Ее муж умрет вместе с Фервурдом, и пользы от Тары Кортни уже не будет. Однажды, когда во главе страны встанет народно-демократическое правительство Африканского национального конгресса, они назовут в ее честь какую-нибудь улицу или площадь, признав ее белой мученицей, но прямо сейчас она являлась предметом одноразового использования.
– Обещай мне, Мозес! – продолжала просить Тара.
Голос Мозеса прозвучал как низкое и мягкое обнадеживающее урчание:
– Ты хорошо справилась со всем, чего я от тебя хотел. Ты и твой сын займете место рядом со мной, как только это станет возможно. Это я тебе обещаю.
– О Мозес, я так люблю тебя! – прошептала Тара. – И всегда буду любить!
Потом она откинулась на спинку сиденья, приняв вид невозмутимой белой мадам, когда Мозес повернул к парковке для членов парламента, и констебль у ворот, увидев стикер на ветровом стекле, уважительно отсалютовал.
Мозес поставил машину на зарезервированном месте и выключил мотор. Теперь нужно было ждать пятнадцать минут, пока парламентарии соберутся на заседание.
– Осталось десять минут, мистер Кортни, – сообщила Триша через внутреннюю связь. – Вам лучше пойти вниз, если вы не хотите пропустить начало речи премьер-министра.
– Спасибо, Триша.
Шаса был полностью поглощен работой. Фервурд попросил его подготовить подробный отчет о способности страны ответить на эмбарго на продажу Южной Африке военного снаряжения ее бывшими западными союзниками. Макмиллан явно высказал Фервурду эту скрытую угрозу, намекнув на нее в частной беседе незадолго до своего отъезда. Фервурд хотел получить отчет до конца месяца, что являлось для него вполне характерным, но Шасе было нелегко уложиться в такой срок.
– Да, кстати, мистер Кортни. – Триша не дала ему прервать внутреннюю связь. – Я говорила с Одендаалом.
– Одендаал? – Шасе потребовалось мгновение, чтобы мысленно переключиться на другую тему.
– Да, насчет работ у вас на потолке.
– А… надеюсь, ты задала ему перца. Что он сказал?
– Он сказал, что в вашем кабинете не проводилось никаких работ и они не получали никаких просьб на этот счет ни от вашей жены, ни от кого-либо еще.
– Вот это действительно странно! – Шаса поднял глаза на отверстие. – Кто-то ведь определенно здесь шнырял и что-то делал. И если это был не Одендаал, то кто это мог быть, Триша? Ты не знаешь?
– Нет, мистер Кортни.
– Никто сюда не заходил без твоего ведома? – настаивал Шаса.
– Никто, сэр, кроме, конечно, вашей жены и ее шофера.
– Хорошо, спасибо, Триша.
Шаса встал и взял свой пиджак с вешалки в углу. Надевая его, он изучал дыру над столом и кусочек проволоки, что висел в углу за книжным стеллажом, прячась между томами энциклопедии. Пока Триша не упомянула об исполнении его указания, он и не вспоминал об этом, поскольку ему хватало неприятных мыслей, но теперь он полностью сосредоточился на этой маленькой загадке.
Он подошел к зеркалу и, пока завязывал галстук и поправлял черную повязку на глазу, снова раздумывал о дополнительной головоломке: новом шофере Тары. Слова Триши напомнили ему о нем. Шаса до сих пор не разобрался с тем, что шофер брал «шевроле» для каких-то личных дел. «Черт побери, где же все-таки я видел его прежде?» – гадал Шаса и, в последний раз бросив взгляд на потолок, вышел из кабинета. Идя по коридору, он продолжал думать о шофере.
Манфред де ла Рей ждал его у лестницы. Он улыбался и тихо торжествовал, и Шаса сообразил, что не говорил с ним наедине после того, как испытал потрясение от речи Макмиллана.
– Итак, – приветствовал его Манфред, – Британия перерезала пуповину, друг мой!
– А ты помнишь, что однажды назвал меня soutpiel? – спросил Шаса.
– Ja, – усмехнулся Манфред. – «Соленый хрен»… одна нога в Кейптауне, другая в Лондоне, а лучшая твоя часть болтается в Атлантическом океане. Да, я помню.
– Что ж, теперь я обеими ногами в Кейптауне, – ответил Шаса.
Только в этот момент, когда факт отвержения Британией окончательно улегся в его уме, Шаса впервые осознал, что прежде всего и в первую очередь он являлся южноафриканцем.
– Хорошо, – кивнул Манфред. – Значит, ты наконец понимаешь, что, хотя мы можем не всегда нравиться друг другу или соглашаться, обстоятельства сделали нас братьями в этой стране. Один не может выжить без другого, и в итоге у нас есть только мы сами.
Они спустились в зал и уселись рядом на зеленую кожаную скамью.
