Они рассмеялись и отправились на свои места в первом ряду. Как министр и заместитель лидера оппозиции, они имели постоянные кресла.
Шаса повернулся назад и окинул взглядом заднюю часть большого зала, где уже стояли камеры прессы. Он заметил Китти Годольфин, казавшуюся крошечной и юной рядом со съемочной группой, а она насмешливо подмигнула ему. Потом за главным столом заняли свои места два премьер-министра, и Шаса наклонился к Манфреду де ла Рею и негромко произнес:
– Надеюсь, это не суета на пустом месте… и что Супер-Мак действительно скажет нам что-то интересное.
Манфред пожал плечами.
– Ну да, будем надеяться, что это не станет и чем-то слишком впечатляющим, – сказал он. – Иной раз безопаснее поскучать…
Но он умолк, потому что спикер парламента призвал к тишине и поднялся, чтобы представить премьер-министра Великобритании; и зал, наполненный самыми влиятельными людьми страны, внимательно и выжидающе замолчал.
Даже когда Макмиллан, высокий и элегантный, с мягким до странности выражением лица, встал, у Шасы не возникло ощущения, что он находится у наковальни, где выковывается история, и он скрестил руки на груди и слегка опустил голову в позе внимательного слушателя, которую обычно принимал в то время, когда следил за дискуссиями.
Макмиллан говорил бесстрастным голосом, но весомо и логично, и не вызывало сомнений, что текст его речи был тщательно подготовлен, скрупулезно отточен и отрепетирован.
– Самым потрясающим из всех впечатлений, которые у меня сложились с того момента, когда я месяц назад покинул Лондон, – заговорил он, – стала сила африканского национального самосознания. В разных местах оно может принимать разные формы, но присутствует везде. Ветер перемен дует по всему континенту. Нравится нам это или нет, но этот рост национального сознания – политический факт. Мы и должны принять его как факт. Наша национальная политики должна принимать его в расчет.
Шаса выпрямился и расправил руки, и вокруг него тоже все недоверчиво зашевелились. Только тут Шаса внезапно осознал с озарением ясновидца, что знакомый ему мир меняет очертания, что в структуре жизни, которая скрепляла их многообразные народы почти три сотни лет, благодаря нескольким простым словам появилась первая прореха, брешь, которую уже не залатать. Пока Шаса пытался охватить мыслью весь масштаб разрушений, Макмиллан продолжал все тем же ровным, размеренным тоном:
– Конечно, вы понимаете это так же хорошо, как любой другой. Вы родом из Европы, родины национализма. – Макмиллан хитроумно включил их в свой новый широкий взгляд на Африку. – Действительно, в историю нашего времени вы будете включены как первые африканские националисты.
Шаса посмотрел на Фервурда, сидевшего рядом с британским премьер-министром, и увидел, что тот взволнован и встревожен. Уловка Макмиллана, скрывшего текст своего доклада, застала его врасплох.
– Мы все состоим в Содружестве, и наше горячее желание – оказать Южной Африке поддержку и ободрение, но, я надеюсь, вы не станете возражать, если я скажу откровенно: в вашей политике есть некоторые аспекты, которые не позволяют нам делать это, не поступаясь нашими собственными глубокими убеждениями относительно политических судеб свободных людей.
Макмиллан объявил не что иное, как расхождение путей, и Шасу ошеломила эта идея. Ему захотелось вскочить и закричать: «Но я тоже британец! Вы не можете так поступить с нами!» Он почти умоляюще посмотрел на сидевших вокруг и увидел, что его собственная боль эхом отразилась на лицах Блэйна и большинства других англичан – членов парламента.
Слова Макмиллана опустошили их.
Мрачное настроение не оставляло Шасу весь этот день и следующий. Атмосфера на встрече с Литлтоном и его советниками была траурной, и хотя сам Литлтон держался слегка виновато и примирительно, все они знали, что вред нанесен реальный и непоправимый. Этот факт невозможно было отрицать. Британия их бросала. Она могла продолжать торговлю с ними, но держась отстраненно. Британия выбрала свою сторону.
Позже, в пятницу, на специальной сессии парламента было заявлено, что в понедельник Фервурд выступит с отчетом перед парламентом и народом. У них были два выходных дня, чтобы поразмыслить о своей судьбе. Речь Макмиллана бросила тень даже на прием у Сантэн вечером в пятницу, и Сантэн восприняла это как личное оскорбление.
– Этот человек просто по-свински выбрал время! – пожаловалась она Шасе. – Прямо перед моим приемом! Вероломный Альбион!
– Вы, французы, никогда не доверяли британцам, – поддразнил ее Шаса, впервые за сорок восемь часов попытавшись пошутить.
– И я теперь понимаю почему! – возразила Сантэн. – Посмотри только на этого человека – типичный англичанин! Он прячет поиск выгоды под маской высокого морального негодования! Он делает то, что лучше для Англии, и при этом изображает из себя святого!
Когда женщины оставили мужчин наедине с портвейном и сигарами в великолепной гостиной Родс-Хилла, Блэйн Малкомс смог наконец подвести итоги.
