Незнакомец хмуро посмотрел на Майкла, но, прежде чем он успел заговорить, Леон Хербштайн поспешно произнес:
– Все в порядке, Майкл. Полиция прибыла, чтобы вручить предписание о запрете субботнего выпуска со статьей «Ярость», и у них есть ордер на обыск в редакции. Еще они хотят поговорить с тобой, но беспокоиться не о чем.
– Не будьте в этом слишком уверены, – мрачно заговорил капитан. – Это вы автор той коммунистической пропаганды?
– Я написал статью «Ярость», – отчетливо ответил Майкл.
Но Леон Хербштайн не дал ему продолжить:
– Однако это я редактор «Голден Сити мейл», и ее публикация была моим решением, так что несу за нее полную ответственность.
Капитан не обратил на него внимания и мгновение-другое изучал Майкла, прежде чем снова заговорить:
– Черт, да вы просто мальчишка! Что вам вообще известно?
– Я возражаю, капитан, – сердито встрял Хербштайн. – Мистер Кортни – аккредитованный журналист…
– Ja, – кивнул капитан. – Я так и думал.
И продолжил, обращаясь к Майклу:
– А вы что скажете? Вы не против отправиться в полицейское управление на Маршал-сквер и помочь нам в расследовании?
Майкл посмотрел на Хербштайна, и тот поспешно пояснил:
– Ты не обязан туда идти, Майкл. У них нет ордера на твой арест.
– А что вам от меня нужно, капитан? – уклончиво спросил Майкл.
– Мы хотим знать, кто рассказал вам всю ту предательскую ерунду, которую вы написали.
– Я не раскрываю свои источники, – тихо ответил Майкл.
– Я в любой момент могу получить ордер, если вы отказываетесь сотрудничать, – зловеще предостерег его капитан.
– Я пойду с вами, – согласился Майкл. – Но источники не выдам. Это неэтично.
– Я сейчас же прибуду туда с адвокатом, Майкл, – пообещал Хербштайн. – Тебе не стоит волноваться, «Мейл» в любом случае тебя поддержит.
– Хорошо. Идемте, – сказал капитан.
Леон Хербштайн проводил Майкла через отдел новостей, и, когда они проходили мимо коробок с конфискованными книгами и бумагами, капитан злорадно заметил:
– Черт, да у вас тут куча запрещенной литературы, даже Карл Маркс и Троцкий… вот уж воистину ядовитый хлам!
– Это материалы для исследований, – возразил Леон Хербштайн.
– Ja, постарайтесь объяснить это судье, – фыркнул капитан.
Как только за капитаном и Майклом закрылась дверь лифта, Хербштайн тяжелой рысцой вернулся в свой кабинет и схватился за телефон.
– Мне нужно срочно связаться с мистером Шасой Кортни в Кейптауне. Попробуйте все номера – в его доме в Вельтевредене, в кабинете в Сантэн-хаусе и в министерском кабинете в парламенте.
Шасу он застал в парламентском кабинете, и Шаса молча слушал, пока Хербштайн объяснял ему, что произошло.
– Хорошо, – резко бросил он наконец. – Немедленно свяжитесь с адвокатами Ассоциации южноафриканских газет, потом позвоните Дэвиду Абрахамсу в компании Кортни и сообщите ему обо всем. Скажите, что я хочу получить максимум реакции, все, что он сможет организовать. Еще скажите, что я немедленно вылетаю на самолете компании. Пусть в аэропорту меня встретит лимузин, и я отправлюсь на встречу с министром полиции в Претории сразу, как только прилечу.
Даже Леон Хербштайн, который уже видывал такое, был поражен, наблюдая мобилизацию всех огромных ресурсов империи Кортни.
В десять часов вечера того дня Майкла Кортни освободили от допроса по прямому приказу министра полиции; и когда он выходил из главных дверей полицейского управления на Маршал-сквер, его окружали полдюжины адвокатов самой грозной репутации, нанятых компанией Кортни и Ассоциацией южноафриканских газет.
На заднем сиденье черного лимузина «кадиллак», стоявшего напротив входа, его ждал Шаса Кортни. Как только Майкл устроился рядом с ним, он мрачно произнес:
– Неужели нельзя быть чуть умнее, Майки, просто ради собственной пользы? Какого черта ты пытаешься сделать? Сжечь дотла все, ради чего мы трудились всю нашу жизнь?
– Я написал чистую правду. Я думал, что ты, как никто другой, это поймешь, папа.
– То, что ты написал, сынок, – это чистое подстрекательство. Если все это подхватят не те люди и применят на простых невежественных чернокожих, твои слова могут помочь им открыть ящик Пандоры. Я больше не желаю, чтобы ты устраивал такие штуки, ты меня слышишь, Майкл?
– Я тебя слышу, папа, – негромко ответил Майкл. – Но не могу обещать, что буду повиноваться. Мне жаль, но я должен жить в согласии с собственной совестью.
– Ты такой же, как твоя чертова мать, – сказал Шаса.
Он выругался дважды за несколько минут, и Майкл впервые в жизни услышал, чтобы отец употреблял грубые выражения. Это, а еще то, что он впервые упомянул о его матери с момента ее отъезда, полностью лишило Майкла дара речи. Они ехали молча до самого отеля «Карлтон». Шаса заговорил лишь тогда, когда они очутились в его постоянном номере.
– Хорошо, Майки, – сказал он, сдаваясь. – Беру свои слова обратно. Я не могу требовать, чтобы ты жил по моим условиям. Слушай свою совесть, если должен, но не жди, что я каждый раз стану бросаться спасать тебя от последствий твоих поступков.
