Первые два дня они ехали практически без остановки, чтобы выбраться за пределы мест, которые испортило частое вторжение человека с винтовкой и четырехколесным экипажем. Вельд здесь был почти пустынный, лишенный крупной дичи, а те животные, чьи маленькие стада видели участники сафари, тут же разбегались, едва заслышав далекий гул мотора джипа, и превращались в крошечные точки к тому времени, когда люди успевали их заметить.
Шаса с грустью осознал, как много изменилось здесь по сравнению с его первыми воспоминаниями об этой стране. Он тогда был в возрасте Шона, и стада газелей и крупных антилоп бродили везде, огромные стада, спокойные и доверчивые. Здесь можно было увидеть жирафов и львов, а также небольшие группы бушменов, этих изумительных желтых пигмеев пустыни. Однако теперь и дикие люди, и дикие животные отступали все глубже и глубже в пустыню перед неумолимым наступлением цивилизации. Шаса уже сейчас мог представить тот день, когда не останется дикой природы, не останется убежища для диких существ, когда автомобильные и железные дороги пересекут всю эту землю, а бесконечные деревни и краали будут стоять среди опустошения, созданного людьми. Настанет время, когда все деревья срубят на топливо, трава до корней будет съедена козами и верхний слой почвы превратится в пыль и улетит по ветру. Такая картина наполнила его грустью и отчаянием, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отогнать ее и не испортить сыновьям впечатление от поездки.
«Я обязан показать им эти остатки прошлого. Они должны хоть немного узнать о той Африке, какой она была прежде, пока все это не исчезло, чтобы они хотя бы отчасти поняли величие этой земли». Он улыбнулся и стал рассказывать детям разные истории, роясь в памяти, говоря о собственном опыте, а потом перешел к более давним временам, к рассказам его матери и деда. При этом Шаса старался дать сыновьям почувствовать весь масштаб и глубину связи их семьи с этой землей. В тот первый вечер мальчики допоздна просидели у костра, жадно внимая отцу, пока их глаза не начали сами собой закрываться, а головы – опускаться.
Они продолжили путь, весь день упорно двигаясь по ухабистым дорогам, через пустынный кустарник и луга, а затем через лес мопани, еще не останавливаясь для охоты, питаясь едой, которую взяли с собой с рудника, хотя на второй вечер слуги уже начали бормотать о свежей пище.
На третий день они оставили примитивную дорогу, по которой ехали с рассвета. Это были просто две колеи, оставленные шинами грузовиков, и в последний раз ею пользовались много месяцев назад, но теперь Шаса предоставил ей повернуть на восток, а сами они двинулись на север, прокладывая новый путь через лес. Наконец они выехали на берег какой-то реки – точнее, к одному из притоков некой огромной африканской реки вроде Каванго. Но и эта речка оказалась пятидесяти футов в ширину, зеленой и глубокой, являя собой грозную преграду, которая заставила бы повернуть назад любое охотничье сафари до них, забравшееся так далеко на север.
Двумя неделями ранее Шаса провел разведку всей этой местности с воздуха, так низко пролетая на «моските» над вершинами деревьев, что мог бы сосчитать животных в каждом стаде и оценить размеры бивней каждого из слонов. Он отметил этот приток на своей крупномасштабной карте и привел отряд к нужной точке. Узнал он речку по особому изгибу русла и гигантским деревьям макуйя на противоположном берегу, с гнездом орлана-крикуна на верхних ветках.
Они остановились лагерем на два дня на южном берегу, пока остальные участники сафари, включая мальчиков и жирного повара-гереро, помогали навести мост. Они нарубили в лесу деревьев мопани, толстых, как женские бедра, длиной сорок футов, и с помощью джипа перетащили их к реке. Шаса оберегал всех от крокодилов, стоя высоко на берегу со своим «магнумом», а его команда волокла стволы к середине реки и вбивала в илистое дно. Потом они связали их между собой веревками из коры мопани, все еще сочившимися клейким соком, красным, как кровь.
Когда мост наконец был сооружен, они разгрузили машины, чтобы облегчить их, и Шаса по одному перевел их на другую сторону по шаткой конструкции. Она раскачивалась и трещала под ними, но все же в итоге и джип, и все четыре грузовика очутились на другом берегу.
– Вот теперь сафари начинается по-настоящему, – сказал Шаса мальчикам.
Они забрались в далекий уголок страны, защищенный от излишнего присутствия людей своей удаленностью и естественными преградами – лесом и рекой, и здесь Шаса видел с воздуха стада буйволов, толстых, как домашний скот, и стаи белых цапель, круживших над ними.
В тот вечер он рассказывал сыновьям истории о прежних охотниках на слонов: Карамоджо Белле, Фредерике Селусе и Шоне Кортни – их собственном предке, двоюродном дедушке Шасы, в честь которого был назван его старший сын.
