Инопланетные гости наслаждались внешностью хозяйки мира, который обещает им неизвестно что. От картины струилась прелесть, рассеивающая всякие подозрения. Прежде всего – зелёные глаза! Удлинённого разреза, чуть приподнятого к вискам. А над ними – чёрные крылья бровей. Ниже плеч спускаются чёрные тугие локоны, полускрывая тёмно-красную кожу. На блестящей светлой цепочке к ложбинке меж грудей спустился яркий красный камень, излучающий алое сияние. Грудь пышная, но крепкая, готовая разорвать внутренней силой тонкую полупрозрачную ткань сиреневой блузки.
Портрет жил, и хитрым образом позволял обойти королеву. Обнажённую спину украшала ниспадающая от затылка к поясу полоска. Каким образом взгляд проникал внутрь картины?
Короткая юбка насыщенного молочного цвета обтягивала крепкие бёдра, призывно контрастирующие с тонкой талией. Завершали наряд украшающие сильные стройные ноги золотого цвета туфли с серебряными пряжками.
Тело королевы освещалось из затемнённой глубины помещения несколькими меняющими силу и насыщенность цвета источниками. Лучи невидимых фонарей, отражаясь от красной кожи, создавали эффект близкого живого присутствия. Росло желание протянуть руку и дотронуться…
Нур повернулся к заворожённому Ефремову и сказал, нарушая его идиллическое настроение:
– Иван Антонович, а ведь это почти копия твоей Чары из «Туманности Андромеды»! Я напомню твои слова из романа, он ведь с детства в моей памяти.
«…Брови, прямые и низкие под широким лбом, казались контуром парящей птицы и гармонизировали с длинным разрезом глаз. Густые и блестящие чёрные волосы падали на затылок и плечи…» Так? А в другом месте: «Красные волны света обнимали её медное тело, обдавали алыми всплесками сильные ноги, тонули в тёмных извивах ткани, зарёй розовели на белом шёлке. Её закинутые назад руки медленно замирали над головой».
Ефремов слушал с напряжением, не отрывая взгляда от движущегося в неведомом измерении портрета. Все картины-портреты в зале-галерее подчинялись собственной динамике, оживая при взгляде наблюдателя. Нет, Иван Антонович никак не мог согласиться с тем, что красота может скрывать зло.
– А всё-таки взгляд у неё нечеловеческий, – сказал Демьян, сочувственно посмотрев на неподвижного Ефремова, – И до Туманности Андромеды – четыреста пятьдесят тысяч парсеков!
Ефремов, потерев лоб ладонью, спокойно ответил:
– Но я всего лишь о внешнем совершенстве. Кто его будет отрицать? Красота и в Африке красота. И на Анахате!
Но Демьян продолжил попытку отвлечь товарища:
– А меня не тянет! Дыхания жизни не ощущаю. Как от портретов, так и от оригинала. Посмотри, послушай… Нечем восхищаться. Галатея бескровная.
Нур примирительно сказал:
– На Ивана Антоновича действует магия его же романа. Но там Чара только внешне похожа на эту королеву. А в целом она достойна восхищения.
К ним подошёл Эрланг. К свечению ауры Нура прибавился золотой оттенок. И, – чудо? – картина потускнела, освещение тела пригасло, изящество потерялось в тени.
«Неужели действует обратная связь? И они фиксируют если не сознание, то исходящие мысли и чувства? – Нур забеспокоился, – Позиция Эрланга… Он её не скрывает с самого начала, с опознания трёхглазого монстра над парадной дверью Дворца. При подходе Эрланга выражение лица на портрете чуть изменилось. Проявились враждебность, настороженность. Неужели изображения содержат слепок психики оригинала? Или связаны с ним? С ней?».
Ефремов тоже заметил в портрете нечто неправильное:
– Странная форма искусства. На Земле оно – застывший миг. Здесь – миг этот растянут и чем-то наполнен. Но прав Демьян, – я поторопился с суждением. Куда ей до Азхары и Леды!
Ефремов склонил голову перед дамами экипажа и обратился к чиновнику:
– Веди дальше, Вергилий. Что тебе приказали показать по пути к нашему пристанищу…
За следующей дверью открылась лестница, ведущая вниз. Ступеньки, метры в глубину… Никто их не считал. Следующее помещение, оформленное в стиле греческих залов Европы времени Ефремова, заполняли статуи мужчин в естественную величину, обнажённых, отлитых из металла тёмно-серебряного оттенка. Живая объёмность и динамичность! Все различаются особенностями фигуры, чертами лица.
– Мужской зал, – негромко сказал Эрвин, – Атлеты. Но выражение лиц однотипное. Одна и та же мысль будто гложет каждого.
– А мы уточним, – сказал Ефремов и обратился к «Вергилию», – Кто они?
Нур улыбнулся. Иван Антонович всё больше походит на самого себя, «классического». Всё-таки лидерство – его природная черта. И присутствие мощного вождя фаэтов нисколько не смущает. «Вергилий» же никак не отреагировал на новое имя-прозвище и отвечал на вопрос крайне серьёзно:
– Галерея лучших мужчин Анахаты, бестрепетно отдавших жизнь во имя Королевы Синхии. Они в истории миров навсегда. Наилучший исход! Все стремятся к нему, но не каждый удостаивается.
– О, конкурс на смерть во имя Королевы! – с иронией воскликнул Демьян, – И велика ли очередь?
– Она бесконечна, – бестрепетно ответил чиновник по особым поручениям, окинув Ефремова, не Демьяна, острым взглядом.
