— Хотела понять, что в нем такого особенного. Что заставило тебя нарушить наказ — да еще той, кого ты матерью называла.
Для нее, вылепленной и воспитанной Мораной, подобное ослушание, верно, показалось чем-то неслыханным, необъяснимым. Внезапно подумалось: наверное, жизнь Мары была понятна и проста. Делаешь, что говорят, о прошлом и будущем не задумываешься. Но жизни такой не позавидуешь.
И сама Мара все же сбежала из дворца навстречу неизвестности. А потом и вовсе открыла тропы в чужой мир.
— Но наблюдать — мое желание. Желание Мораны было иным.
— Каким? — нахмурилась Яснорада.
— Я должна была вернуть душу Богдана Нави.
Яснорада ахнула, холодея.
— Вытянуть с Яви, через границу перенести, — продолжала царица. — Должна была. Не смогла.
Ночь Яснорада не спала, а наутро снова пришла к волхву. Одна. Сказала с порога:
— Я должна с ним поговорить.
Волхв не стал ни о чем спрашивать — знал, о чем ее душа теперь болит. Лишь склонил голову набок.
— Я должна предупредить, что Морана хочет забрать его душу, — с жаром сказала Яснорада.
Что толку с того, что она видит Богдана в отражении блюдца? Ей не достучаться до него. И сколь долго будет длиться непослушание Мары? Переменчива она, как оказалось. Как порой бывает переменчива зима — то тихая, снежная, то хлещущая по щекам ледяным ветром и свирепая, неукротимая, словно сама метель.
Как скоро она вздумает к Моране, царице своей и создательнице, вернуться? Без откупа та ее не примет. А откуп этот — душа Богдана.
— Непросто это.
— Но вы говорили, между нами есть связь…
— Говорил.
— И Мара как-то нашла к нему путь…
Волхв тяжело вздохнул, усаживаясь на лавку.
— В ней сила Мораны, царицы смерти и зимы. Сила Кощея, что начальствует над мертвыми. А паренек-то твой — уже одной ногой в могиле. Помазанный он, смертью поцелованный. Даром что ты столкнула его с Калинова моста…
То, что сделала Яснорада, то, в чем вчера без утайки призналась, оставило на лице волхва видимый след — задумчивую складку меж седыми бровями. Волхва не удивила правда о мертвом царстве, о Кащее, Вие и Моране. Выходит, знал он, откуда в Навь попадают люди и нечисть — кроме того, что сама Навь порой порождает их.
— Выходит, не спасти его?
Волхв устало потер лицо ладонью.
— Моране нужна каждая душа, они — подданные ее царства. А коли вцепится она в кого ледяными когтями, уже не отпустит.
Тяжесть правды сгорбила плечи Яснорады, но горящую внутри надежду не погасила.
— Все равно, — прошептала она горячо и упрямо. — Я должна предупредить Богдана, что его ожидает. У него семья, юность и музыка. Он все это оставит…
— И ты решила, что весть о скорой неминуемой смерти ему поможет? — горько усмехнулся волхв. — Думаешь, сделает ее не такой болезненной? Не сделает. Да и все муки, что уготованы душам, кончаются с Калиновым мостом. А дальше…
— Морана забирает их память, знаю. Но пока он помнит, что смертен, пока знает, что жизнь его скоро подойдет к концу, быть может, иначе распорядится отпущенными ему днями в Яви. И будет дольше с теми, с кем и должен быть.
Волхв долго глядел на нее из-под кустистых седых бровей. Вздохнул тяжело — не первый раз за их недолгую беседу.
— Твоя взяла, строптивица. Вот только свои слова обратно не возьму — не так-то просто протоптать тропинку в Явь. Даже если ты старый волхв и дочь Матери Сырой Земли.
— Вы не сказали невозможно, значит…
Он хрипло засмеялся — будто в горле что-то клокотнуло.
— Упрямая ты, каким корню и положено быть.
В голосе старца Яснорада расслышала одобрение. Не улыбнулась — жадно смотрела в его лицо, ожидая ответа.
— Есть в царстве Навьем ведьмы непростые. Босорками зовутся, босорканями.
— Вы ведь тоже кудесник. Чем так примечательны они?
Волхв снова неведомо чему рассмеялся.
— Душа у меня Нави навеки отданная. А босорки — двоедушницы. Одна душа у них навья, да притом нечистая, другая — человеческая.
— Значит, — медленно сказала Яснорада. — Они могут и в Яви бродить?
— Могут. И бродят. Своим вредить не посмеют, а над людьми как хотят измываются. Молоко у коров крадут для обрядов своих, кровь сосут человечью — чтоб дольше в Яви жить, чтоб красивей казаться. Детей своих, вечно плачущих, уродливых да семь лет живущих, на человеческих детей обменивают.
Яснорада сглотнула. И к этой ведьме ей придется обратиться за помощью?
— Одна из босоркань в Чуди живет.
— И чем поможет нам ее сила?
— Не сила мне ее нужна, — терпеливо отозвался волхв. — А ее двоедушие. Она живет в двух мирах одновременно, а для нас с тобой путь в Явь закрыт. Босорканя нам его и откроет, а мостиком — что Калинов мост — будут узы между тобой и твоим обреченным.
— Я согласна, — твердо сказала Яснорада. — Только… не называйте его так.
— Все они обречены, если поразмыслить, — улыбнулся волхв. — Да только ж разве это плохо?
Он кивнул подбородком на окно, на Навь, что виднелась сквозь слюдяные окна. Прекрасная, чудная Навь с ее изумрудными лесами и долинами, с полями, где на ветру колыхалось золото.