Хомский предлагает альтернативный подход, согласно которому, если мы хотим достичь реального прогресса в изучении языка в частности и человеческих когнитивных способностей в целом, необходимо установить некую «психологическую дистанцию» по отношению к «ментальным фактам», отталкиваясь при этом от несомненного постулата, что даже самые знакомые нам феномены требуют объяснения и обладают сложной структурой с высокой степенью абстракции, а потому у нас нет никакого привилегированного положения по сравнению с физиологами или физиками, изучающими свои объекты (ср. Chomsky 1973: 48). По его мнению, глубинные, скрытые от непосредственного наблюдения организующие принципы языковых феноменов являются такой же реальностью, как и наличие самих этих феноменов, доступных нашему непосредственному эмпирическому опыту (там же). Лингвист-теоретик призван вскрыть, обобщить данные механизмы языкового бытия и придать им возможно более строгую научную форму описания25.
Несомненно, и критика Хомским истории и современного состояния языкознания как преимущественно описательной, а не теоретической, «объяснительной» дисциплины, и предлагаемые им пути разрешения стоящих перед ним проблем, являются совершенно обоснованными. Во многом открытым остаётся, впрочем, вопрос о том, как именно мы можем достичь того же уровня остранения объекта, что в физике или физиологии, изучая язык с помощью языка и исследуя феномены рефлексии посредством рефлексии. Сам Хомский прекрасно осознаёт, что в данном случае мы сталкиваемся с почти непреодолимыми препятствиями, обусловленными самой природой изучаемого явления, однако не решается признать онтологический, сущностный, а не «временный», в принципе устранимый, характер этих препятствий. Тем не менее он пишет:
Честность принуждает нас […] признать, что мы сегодня, как и Декарт триста лет назад, далеки от понимания того, чтó позволяет человеку говорить так, что его речь продуктивна, свободна от регулирования стимулами и одновременно является связной и адекватной (Chomsky 1973: 28)26.
Объяснить данную теоретическую коллизию фактом специфики языка как объекта сознания, сама сущность которого делает невозможным полный охват объекта исследования сознанием исследователя, как это делают Мамардашвили и Пятигорский (см. выше), Хомский, однако, не пытается.
Попытка создать некую ментальную дистанцию между исследователем и объектом исследования, находящимся не просто вблизи от него, но прямо у него внутри, обусловлена стремлением максимально приблизить обоснованность гипотез и достоверность получаемых результатов к уровню, имеющемуся в естественных науках. Однако здесь возникает дополнительное осложнение, которое Хомский – возможно, просто в методологических целях, как в своё время в отношении своей дихотомии синхронии и диахронии де Соссюр – предпочитает «не замечать». Всё, что касается его критики недостатков чисто дескриптивных подходов к феномену языка, является совершенно справедливым. Вместе с тем его требование формализовать язык подобно тому, как формализуются природные объекты в естественных науках, наталкивается на то практически непреодолимое препятствие, что обусловлено именно онтологической сущностью языка как объекта и одновременно инструмента собственного познания. Поэтому сами по себе требования применять микроскопическую или телескопическую оптику при анализе языковых феноменов всегда будут ограничены в возможностях своего реального выполнения по сущностным причинам: можно избрать телескоп для изучения планет и звёзд или микроскоп для изучения насекомых, но если микроскопу или телескопу будет дано задание изучить самого себя, то справиться с ним он вряд ли сможет. Конечно, мыслящий и говорящий аппарат на основе интроспекции и сопоставления продуктов собственной речи с продуктами речи своих оптических собратьев мог бы делать определённые выводы, касающиеся закономерностей своих функций, однако все эти выводы были бы неизменно заключены в достаточно жёсткие рамки, выход за которые запрещён самим фактом самоизучения.
Поэтому, когда Мамардашвили и Пятигорский (2011: 25) предлагают метатеорию для изучения фактов сознания и языка, они пытаются именно реально создать ту самую необходимую дистанцию между сознанием и объектом, о которой пишет, но которую помещает внутри, а не вне привычных теоретических рамок Хомский. Подобно этому, введение в повествование непривычной фигуры лошади в роли рассказчика в «Холстомере» Толстого с целью радикального поворота угла зрения, смена не оптики, а самой исходной точки рассмотрения предмета, может помочь нам разобраться в некоторых его особенностях.
