Начнём с того, что ответ на поставленный вопрос зависит от применяемой объяснительной стратегии. Нужно прежде всего понять, что именно мы хотим узнать или объяснить и что мы можем предполагать в качестве уже известного нам исходного материала. Знания, что образование морфологических форм регулируется некими правилами, оказывается явно недостаточно, поскольку нам неизвестно, как выглядят эти правила на уровне глубинной структуры языка, так что их определение является задачей лингвистики, причём, по-видимому, прежде всего нейролингвистики. В частности, неизвестно, что происходит при изучении ребёнком форм сильных глаголов: фиксация всех неправильных форм в тех областях неокортекса, которые отвечают за нерегулируемую правилами память, или же их порождение посредством глубинных правил, которые не являются для нас очевидными в отличие от правила добавления суффикса прошедшего времени к основе слабых глаголов. Первую гипотезу выдвинул Стивен Пинкер (ср. Pinker 1984). Если руководствоваться непосредственными данными нашего сознания и саморефлексией, она покажется нам, конечно, наиболее правдоподобной. Впрочем, забегая вперёд, отметим, что в упомянутой книге Пинкера, посвящённой взаимосвязи между изучением языка и его историей (то есть между онтогенезом и филогенезом), с учётом данных истории германских языков, ясно говорящих о систематичности рядов аблаута сильных глаголов, данная гипотеза является неожиданной. Альтернативный подход предложили в рамках генеративной фонологии Ноам Хомский и Моррис Халле, причём ещё до гипотезы Пинкера (ср. Chomsky/Halle 1968). Они рассматривают внутрикорневые чередования гласных в неправильных (исконно «сильных») глаголах как механизм, подчиняющийся вполне определённому правилу, а внутренний аффикс, отвечающий за кодификацию грамматического времени глагола, – как функциональный эквивалент внешнего аффикса (дентального суффикса) правильных (исконно «слабых») глаголов. В историческом плане последняя гипотеза является единственно доказуемой, однако остаётся нерешённым вопрос, в какой степени и в каком виде исконное правило образования временных основ германских сильных глаголов могло сохраниться в современных германских языках, где без углублённого изучения действие этого правила не может быть описано так, как мы совершенно без труда описываем действие правила образования форм простого прошедшего времени правильных глаголов. Именно поэтому Хомский и Халле осторожно говорят о возможности фиксации лишь некоей «субрегулярности» для неправильных глаголов: «Thus we can find a small «subregularity» in the class of irregular verbs by generalization of the Vowel Shift Rule to certain lax nonback vowels» (Chomsky/Halle 1968: 201)37.
Каков статус описанной «субрегулярности» с точки зрения взаимодействия филогенеза и онтогенеза? В упомянутой выше книге Ины Борнкессель-Шлезевской и Маттиаса Шлезевского (Bornkessel-Schlesewski/Schlesewski 2009) детально описаны нейрофизиологические (там же: 50–56) и «электрофизиологические» (там же: 57–66) механизмы формообразования регулярных и нерегулярных глагольных форм в английском и отчасти в немецком языках. В основу положены экспериментальные исследования как детей, так и взрослых носителей языка, в частности, с патологиями разных участков головного мозга, вызывающими различные виды афазии, – болезнью Паркинсона и болезнью Альцгеймера. Выводы авторов относительно характера и механизмов деятельности нейронных цепей разных отделов неокортекса однозначно свидетельствуют о том, что формообразование по «регулярному» и «нерегулярному» типу имеет различную локализацию в головном мозге.
Насколько, однако, данный вывод можно считать удовлетворительным с точки зрения задач, стоящих собственно перед лингвистикой и, в частности, перед лингвистикой исторической, изучающей причины и механизмы языковых изменений? Очевидно, что в выстроенной цепи не хватает существенного звена – ответа на вопрос о том, как меняются правила морфологической кодификации глагольной категории времени. Без привлечения данных разных исторических этапов развития языка, а также данных языковой реконструкции тех эпох, которые не зафиксированы памятниками письменности, ответить на данный вопрос невозможно. Для нейролингвистики, психолингвистики, теории языковой аквизиции (приобретения языковых навыков ребёнком) и прочих областей, лежащих на пересечении языковедения и смежных областей знания, приведённые выше исследования имеют вполне самостоятельный интерес, а ответы на поставленные в рамках этих субдисциплин вопросы могут считаться исчерпывающими. Однако в «большой» лингвистике, в теории языка такой отрыв онтогенеза от филогенеза, сведéние изучения динамики языковых процессов к эмпирически наблюдаемым процессам освоения языка отдельными, живущими ныне людьми, всегда будет ущербным вопреки уже упоминавшемуся тезису Д. Лайтфута (ср. Lightfoot 1991) о ненужности «музы Клио» для объяснения механизмов языковых изменений в силу якобы достаточности чисто онтогенетического подхода.
