Язык и время полностью

Вернёмся теперь к данным, касающимся онтогенеза, а именно к ключевому выводу о том, что ребёнок, усваивающий германский (в данном случае английский) язык как родной, вначале учится образовывать временные формы глаголов неправильного (сильного) спряжения и лишь затем – правильного (слабого), причём обобщение правила по аналогии касается только распространения слабого спряжения на сильное, но не наоборот. Оставаясь в рамках наблюдений над изучением глагольной морфологии в её современном состоянии, мы, конечно, можем сделать ряд существенных выводов касательно причин именно такой последовательности в усвоении ребёнком глагольных форм. Например, мы можем по-разному трактовать механизм этого процесса: (а) как «досистемное» заучивание отдельных глагольных форм, на которое затем налагается новая система, что вызывает, в частности, интерференцию с уже приобретённым ранее «несистемным» навыком, либо (б) как реализацию скрытого в глубинной структуре языкового модуля мозга правила чередования гласных в глагольной основе сильных («неправильных») глаголов, формулировка которого в отличие от однозначного и понятного правила образования прошедшего времени слабых («правильных») глаголов требует усилий учёного-лингвиста. Однако все подобные объяснения будут недостаточными. Лишь обратившись к фактам истории языков и выводам языковой реконструкции, мы можем выдвинуть действительно существенный в языковедческом плане тезис, претендующий на полноту охвата проблемы. Сопоставляя онтогенез и филогенез, мы видим их ясную конгениальность, которая не сводится, однако, к механическому повторению, что оправдывало бы изгнание «музы Клио» из теории языковых изменений. Исконность чередования по аблауту при формировании парадигмы спряжения первичных глагольных основ получает подтверждение в эксперименте, который был описан выше. Исторически вторичные глаголы, образующие временные формы при помощи добавления к их основе суффиксальных элементов, создают вторую систему правил, которая со временем становится доминирующей и оказывает индуцирующее воздействие на архаическую систему «сильного» формообразования. По той же схеме, по которой ребёнок, усвоивший систему спряжения слабых глаголов, образует форму прошедшего времени *com-ed от глагольной основы come, происходит «легализация» подобной ошибки при переходе бывших сильных глаголов вроде нем. fragen ‘спрашивать’, pflegen ‘заботиться, ухаживать’ в разряд слабых. При этом переход слабых глаголов в разряд сильных не происходит по той же причине, по которой ребёнок, будучи обучен схеме образования прошедшего времени правильных глаголов, не образует эти формы путём чередования гласного в корне. Таким образом действует принцип языковых изменений, согласно которому ошибки сегодняшнего дня становятся нормами дня завтрашнего. Однако самым интересным является не – вполне тривиальное – замещение единичности системностью, а парадоксальное предшествование скрытой, «невидимой» системности на начальном этапе овладения морфологией глагола. В нём проступает некий универсальный механизм, позволяющий выдвинуть гипотезу об исконной морфологической функции чередования гласных в основе глаголов, с помощью которого проводилось разграничение вначале глагольных видов, а впоследствии и времён. Замещение этого механизма суффиксацией, добавлением формантов к (фонетически уже неизменной, стабильной) основе не изменило того факта, что исконный механизм каким-то удивительным образом сохранился в «генетической памяти» человеческого мозга, который поначалу воспринимает именно неправильные формы как правильные или же генерирует это глубинное, невидимое правило каждый раз заново, на базе неких универсальных закономерностей. Понятно, что данные выводы ограничиваются германскими языками, однако в этом нет ничего необычного, поскольку именно в этих языках сохранились глаголы обоих типов спряжения и одновременно действуют архаичная, непрозрачная, «законсервированная», но при этом «живая», и новая, прозрачная, выстроенная по принципиально иной аналогии, система.