Предположим, мы обнаружили, что, изменяя определенные условия окружающей среды, мы можем вызвать соответствующие изменения в речевых высказываниях носителей того или иного языка. Например, мы могли бы обнаружить, что таким образом можно регулировать, какое из нескольких слов (каждое из которых обозначает один из нескольких стимулов окружающей среды) будет использоваться в качестве субъекта предложения. Предположим далее, что, проводя эксперимент с носителями другого языка, мы обнаружили невозможность произвести изменения в структуре предложения, соответствующие изменяющимся условиям среды, – все носители неизменно использовали в качестве субъекта предложения средство выражения, обозначающее один из нескольких стимулов, и что в ходе опроса носители этого языка заявили, что было бы неестественно или нелепо использовать в качестве субъекта предложения любое другое средство выражения. Разница между языковыми моделями поведения в этом случае представляла бы интерес сама по себе; мы должны были бы сделать вывод о необходимости учета языковой структуры при описании речевого поведения носителей при выборе подлежащего в предложениях. Если бы, кроме того, мы обладали некоторым фундаментальным знанием о грамматическом значении подлежащего в предложении, мы могли бы провести некоторые сопоставления когнитивных процессов носителей двух языков. Например, если предположить, что грамматическое значение подлежащего предложения означает «объект, воспринимаемый как потенциальный агенс», то можно было бы сделать вывод, что носители второго языка в нашей иллюстрации не очень охотно воспринимают некоторые стимулы как «потенциальные агенсы».
Эта иллюстрация, разумеется, несколько надуманна: отчасти потому, что мы еще не знаем, можно ли обнаружить различия такого рода между носителями разных языков, а отчасти потому, что мы не очень хорошо представляем себе, как определить поведенческие корреляты грамматических категорий. Тем не менее именно такой вид языковых различий предлагает Уорф на интуитивной основе. Он предполагает, что различия между языками будут соответствовать различиям в способах сообщения о событиях и что мы можем интуитивно почувствовать грамматические и поведенческие силы, лежащие в основе описываемых им языковых явлений. Следует признать, что мы только начали получать подробную информацию о языковых различиях и воздействии на поведение, оказываемом этими различиями, но даже когда мы получим эту информацию, бóльшая ее часть будет находиться строго в области вербального поведения и комплексов стимулов окружающей среды, которые это вербальное поведение вызывают.
В связи с принципом лингвистической относительности, независимо от его обоснованности, необходимо сделать одно предостережение: нельзя допустить, чтобы интерес, который он вызвал и будет вызывать, отвлек внимание от важности вопроса языковых универсалий. Языковые универсалии, явления, встречающиеся во всех языках, представляют не меньший психологический интерес, чем языковые различия. Действительно ли во всех языках всякое предложение имеет субъектно-предикатную конструкцию? Все ли языки имеют тот или иной тип противопоставления существительного и глагола? Какие черты системы времени глагола являются общими для всех языков? Ответы на эти вопросы помогли бы разработать универсальную психологию когнитивных функций.
Поскольку Уорф известен прежде всего своими идеями о лингвистической относительности, в этом томе представлены те его работы, которые имеют наибольшее отношение к данной проблеме. Однако заслуживают признания его исследования в некоторых других областях.
Нельзя недооценивать вклад Уорфа в общее языкознание. Его ранние теории олигосинтеза и бинарной группировки были слишком смелыми, и, хотя он продолжал восхищаться работами Фабра д’Оливе, он отошел от этих теорий после того, как стал учеником Сепира. Как бы то ни было, Уорф разработал свою теорию олигосинтеза с характерной для него неординарностью мысли и проницательностью, и, возможно, жаль, что он так и не смог решиться на публикацию сколько-нибудь полного и зрелого описания этой теории, ибо, по крайней мере, можно предположить, что существуют языки, возможными примерами которых являются ацтеки и майя, в которых субморфемные элементы более продуктивны для всего словарного запаса, чем случайные фонестемы, наблюдаемые в английском языке (например, сочетание sp в ‘spit, splash, spray, spout, sputter, splatter’, и т. д., которое, как кажется некоторым, несет в себе значение «сильного движения наружу»).
