Итак, теперь становится ясно, что у хопи нет необходимости использовать термины, обозначающие пространство или время как таковые. Такие термины в нашем языке преобразуются в выражения протяженности, функционирования, циклического процесса, если они относятся к сфере плотной объективности. Если же они относятся к области субъективного: будущему, психическому, мифическому, незримо далекому и вообще умозрительному, то они превращаются в выражения субъективности. Таким образом, язык хопи прекрасно обходится без временных форм глаголов.
Эта работа была найдена мною в виде рукописи, без указания даты, среди бумаг, оставленных Уорфом своей жене и недавно переданных его сыну, Роберту Уорфу. Рукопись оказалась завершенной (за исключением некоторых сносок), но в целом выглядела несколько незаконченной, что потребовало от меня определенной редакторской работы. Пометки свидетельствуют о том, что Уорф намеревался подготовить ее к публикации. Он даже перечислил людей, которым планировал послать перепечатки (среди них К.Г. Юнг, Н.Л. Редфилд, Э. Сепир, Дж. Кэрролл, У. Деннис, Кл. Брэгдон, Г. Дж. Уэллс и Г.Л. Менкен). Время написания этой статьи можно отнести к концу 1936 года, исходя из двух обстоятельств: во‑первых, она должна была быть написана после публикации в начале 1936 года его статьи «Точечный и сегментативный виды глаголов в языке хопи», на которую там есть ссылки, и, во‑вторых, она, вероятно, предшествовала написанию (в конце 1937 года) другой его статьи «Грамматические категории», которая дает несколько более полное представление о криптотипе.
Этнолог, изучающий живую первобытную культуру, нет-нет да и задастся вопросами: «О чем они думают? Как они думают? Происходят ли у них в голове интеллектуальные и мыслительные процессы, схожие с нашими, или их мышление устроено кардинально иначе?» Но затем, скорее всего, отмахнется от этой неразрешимой психологической загадки и резко переключит свое внимание на более доступные для наблюдения вещи. А меж тем проблема мысли и мышления – не сугубо психологическая. Она в значительной степени носит культурный характер. Более того, она в немалой степени связана с той цельной совокупностью культурных явлений, которую мы зовем языком. И к этой проблеме можно подойти с позиций лингвистики, п ри этом, как я надеюсь показать, такой подход потребует нового языковедческого ракурса, который теперь начинает складываться благодаря работам Эдварда Сепира, Леонарда Блумфилда и других, хотя еще Боас наметил его несколько десятилетий назад в своем введении к Справочнику по языкам американских индейцев.
Одна из наиболее четких трактовок мышления принадлежит Карлу Юнгу, который выделяет четыре основные психические функции: ощущение, чувство (Gefühl), мышление и интуицию [49]. Языковеду очевидно, что мышление, по определению Юнга, имеет значительную языковую подоплеку строго шаблонного характера, в то время как чувство является в основном неязыковым, хотя и может использовать средства языка, пусть и в совершенно иной форме, чем мышление. Мышление, можно сказать, является собственным основанием языка, в то время как чувство имеет дело со специфичными для себя параметрами, которые действительно есть в языке, но находятся скорее в пограничной области. Таковы две рациональные функции по Юнгу, а две иррациональные функции, ощущение и интуиция, напротив, можно назвать неязыковыми с полным основанием. Они, разумеется, участвуют в процессах говорения, слушания и понимания, но лишь в бесконечно малой доле своего спектра. Таким образом, мы можем выделить мышление как функцию, которая в значительной степени является языковой [50].
