– О, меня зовут Бланш – Бланш д’Альбервиль. Наверное, из-за моего имени мой бедный дядюшка и решил похоронить меня заживо в этой белизне, – заметила она и, окинув взглядом холодную комнату, прибавила: – Бедный старик!
– Почему вы говорите о нем с таким сожалением? – спросил я. – Он могуществен и богат… и он – дядя Бланш, – добавил я с легким поклоном; но комплимент, казалось, скользнул мимо нее, словно он был облачком, а она – гладким мраморным изваянием наподобие тех, что стояли позади нее.
– И вы, врач, – сказала она, удивленно глядя на меня, – общались с ним и не поняли?
– Не понял что, моя дорогая юная леди?
– Что он безумен.
– Безумен?!
Как часто с тех пор, как я заинтересовался странным домом герцога, мне случалось произносить это слово; но на сей раз оно, несомненно, выражало крайнее изумление – никогда в жизни я не был так обескуражен; и все же, пока я в удивленном молчании взирал на спокойное лицо прекрасной девушки, сидевшей передо мной, в моем растерянном уме мелькнула догадка.
– Увы, это так! – с горечью отозвалась моя собеседница, перехватив мой взгляд. – Мой бедный дядюшка одержим, хотя его мания не опасна ни для кого, кроме меня; лишь одна я страдаю от нее.
– И почему же именно вы? – выдохнул я.
– Потому что его мания заключается в убеждении, что
– Но, во имя справедливости, зачем вам терпеть это? – в сердцах вскричал я, вскакивая с кресла. – В конце концов, вы в свободной стране, и двери будут открыты!
– Успокойтесь, друг мой, – сказала она и положила свою белую руку поверх моей, отчего, признаюсь, каждый нерв во мне завибрировал, – успокойтесь и посмотрите на ситуацию здраво: что может сделать одна в этом мире такая юная, слабая девушка, как я? Никого из моих родственников, кроме дядюшки, нет в живых. Кроме того, милосердно ли было бы бросить его и тем самым оставить один на один с собственным безумием? Бедный старик!
– Вы ангел! – воскликнул я. – И я готов умереть за вас!
Нет необходимости объяснять читателю, что жизнелюбие юности во мне наконец-то начало пробиваться сквозь толщу житейской мудрости, которая дотоле его сдерживала.
– Но мне вовсе не нужно, чтобы кто-то умирал за меня; я и сама могу умереть – и это, без сомнения, в скором времени произойдет – из-за отсутствия ярких красок и свежего воздуха, – возразила она с печальной улыбкой.
Едва ли стоит пересказывать дальнейший ход нашего разговора. Я удостоверился, что с ее здоровьем, если не считать последствий той жизни, которую ей приходилось вести, все благополучно, и решил не пытаться пока повлиять на нее, а посвятить себя несчастному герцогу, надеясь помочь ему и добиться освобождения бедной Бланш. Мы расстались, можно сказать, как влюбленные, хотя ни слова любви не было сказано между нами; ее образ пронизывал все фибры моей души, и в глубокой нежности ее томных глаз я, как мне мнилось, читал любовь и надежду.
Покинув прелестницу, я увидел герцога, который с нетерпением поджидал меня в коридоре. Он отвел меня в другую комнату и, не мешкая, принялся допытываться, что я думаю о самочувствии княжны, проявились ли во время моего визита какие-то тревожные симптомы, и так далее. Задавая все эти вопросы, пожилой джентльмен внимательно вглядывался мне в лицо; я же со своей стороны наблюдал за ним с глубоким интересом, надеясь обнаружить признаки злосчастного умственного расстройства.
– Дорогой сэр, я не усмотрел абсолютно ничего тревожного в состоянии здоровья вашей племянницы; она всего лишь страдает от замкнутого и однообразного существования, и ей требуются всего-навсего свежий воздух, моцион и развлечения – одним словом, жизнь.
– Увы! Вы знаете, что это невозможно; разве я не говорил вам, что в ее состоянии все вами перечисленное противопоказано?
– Прошу прощения, друг мой, – твердо произнес я, – я разговаривал с княжной д’Альбервиль довольно долго и, будучи медиком, неоднократно наблюдавшим и лечившим умственные расстройства, даю вам слово чести: ничего подобного у этой славной девушки нет. Считаю своим долгом сказать, что вы ее просто убиваете – убиваете под влиянием некоей в высшей степени странной, непостижимой фантазии.
Герцог, не проронив ни слова, в волнении заломил руки, но не выдержал моего уверенного взгляда и опустил глаза. С видимым усилием он заставил себя успокоиться настолько, чтобы заговорить, и, когда его голос зазвучал вновь, в нем сквозила торжественность, призванная произвести на меня глубокое впечатление; но этого не произошло, ибо я все еще слышал нежные интонации прекрасной пленницы.
– Вы еще молоды, доктор Элвестон; несомненно, убежденность в своей безусловной правоте – одно из счастливых преимуществ юности. Но вы должны поверить, что человек моего происхождения не станет лгать, и я клянусь вам: моя племянница жертва крайне опасного безумия, одно название которого заставляет людей содрогаться от ужаса.
