Осторожным движением затянутой в латексную перчатку руки он установил векорасширитель, показавшийся Мецгеру холоднее льда. Гансу неудержимо хотелось оттолкнуть своего мучителя, но здоровая рука и ноги сделались ватными, тяжёлыми, они будто больше не принадлежали ему. Да и боль в истерзанном теле, было притупившаяся, возвращалась удушливой тяжелой волной. Мысль о том, чтобы встать, покинула его затуманенный разум — катетер, торчавший из перебинтованного места, где некогда находились его половые органы, был не слишком длинным, а мешок для отведения мочи — довольно наполненным и оттого увесистым. Он обречённо смотрел вниз, стараясь не думать о том, что собирается делать этот извращенец — теперь-то Мецгер был готов многое отдать в пользу своих теорий: пусть не гомосексуалист, но точно ненормальный!
Зольф, что-то негромко напевая, обратил задумчивый взор на столик с инструментами и медикаментами. Закапал в раскрытый векорасширителем глаз антисептик — Кимбли не нужны были дополнительные эффекты от возможного заражения, — набрал в шприц вещество из пробирки и, сменив иглу на более тонкую, осторожно, унимая дрожь в руках — от волнения и, разумеется, предвкушения, — ввёл иглу в глаз Мецгера и медленно, наблюдая за местом инъекции, ввёл содержимое шприца.
Несчастный сидел, не шевелясь, ни жив ни мёртв от чудовищного страха и чудовищной же боли, едва сдерживая стоны. Из глаз его текли слёзы, задерживаясь на небритом подбородке и падая мерзкими, уже остывшими каплями вниз. Ему казалось, что он уже попал в ад, к самому дьяволу, что, прищурившись, смотрел на деяния рук своих ледяными глазами и что-то напевал себе под нос. Должно быть, какие-то дьявольские гимны, или что там принято петь в аду?
Кимбли, закончив с введением препарата, приложил к месту инъекции стерильный тампон, придирчиво следя, чтобы ни одна капля драгоценного вещества не вышла обратно, убедился в том, что сыворотка введена полностью и покидать своё место не собирается, удалил тампон, закапал в глаз ещё одну порцию антисептика и ядовито усмехнулся:
— Пока сидите спокойно.
Мецгер не ответил. Перед одним его глазом всё заволокло мутной красной пеленой, второй же, казалось, видел так чётко, как никогда прежде, от чего мутило, кружилась голова и то ли сердце, то ли желудок стремились выпрыгнуть из него, желательно через рот. Глаз нестерпимо жгло. Хотелось моргнуть, но холодный металл векорасширителя не позволял. Ева, дотошно записывавшая весь процесс, изрядно позеленела, но стоически держалась.
— Наблюдайте и всё записывайте, — бросил Зольф, убирая на полки бесконечные склянки и пузырьки.
Перед глазами у Евы вновь возникло всё то, что с улыбкой проделал Кимбли, и она, не выдержав, извергла содержимое желудка прямо на записи.
— Чёрт вас раздери! — вскипел Зольф, отчаянно пытаясь спасти бумаги от остатков Евиного обеда. — Срочно убирайте это всё и переписывайте, пока чернила не поплыли!
Ева коротко и сдавленно всхлипнула и принялась выполнять приказ. Метцгер сидел, качал ногами и тихо подвывал.
— Заткнитесь, — прошипел Зольф — создалось ощущение, что обоим. — Заткнитесь немедленно!
Кимбли придирчиво смотрел на часы, отсчитывая в уме ориентировочную скорость реакции. Теперь стоило позвать Ласт — он не мог отказать ей в удовольствии понаблюдать за тем, что он запланировал. В конце концов, именно она была одержима идеей проверки на прочность человеческого организма, и такую демонстрацию, возможно, новых горизонтов ей явно не стоило пропускать.
Ева переписывала протокол, глотая слёзы и подавляя сухие рвотные позывы. Она не могла взять в толк, где и в чём она так нагрешила, чтобы снова попасть под начало Кимблера, да ещё и с его безумными экспериментами. В довершение ко всему здесь же сверкала глазами его красавица-жена, казалось, вовсе не поменявшаяся за всё это время, словно и она якшалась с какими-то тёмными силами.
— Продолжаем эксперимент, — выдохнул Зольф.
На его лице играл лихорадочный румянец, губы растянулись в ухмылке.
— Записывайте, — махнул он рукой в сторону Евы. — По секундам!
Метцгер баюкал перебинтованную культю. Время в его голове уже давно свернулось спиралью; ему казалось, что вся его жизнь не длилась столько, сколько он сидел в этой отвратительной светлой лаборатории с белыми кафельными стенами, с трубкой между ног и пыточным устройством в израненном глазу. А теперь этот чёрт в белом халате поднёс к его горящему огнем глазу ослепительно яркую лампу, и Ганс уже не видел дьявольской усмешки, всё его существо затопил обжигающий беспощадный свет. Жжение в глазу усилилось. Метцгеру казалось, что он парит под самым потолком этого проклятого места, он видел себя, сидящего на кушетке: жалкого, униженного, растоптанного, перемолотого жерновами системы, в которую верил и законы которой преступил. А потом всё заволокло красным.
