— Близнецы такие интересные, — увлечённо продолжала Ласт, — ты можешь себе представить — у них нечто вроде коллективного разума и коллективной чувствительности! Если развести их по разным комнатам и одному отрезать пальчик, то второй четко в это же время громко кричит и жалуется на нестерпимую боль в том же пальце!
Зольф скосил глаза на книгу, между бровей пролегла складка.
— Ласт… — он прищурился. — А что, если спровоцировать развитие близнецов вне тела женщины? Заставить оплодотворённую яйцеклетку делиться, так, чтобы получилось пятьсот двенадцать, или тысяча двадцать четыре близнеца? Целый полк, только подумай! Целый полк солдат, обладающих коллективным разумом! Главное, сделать их нечувствительными к боли, тогда они и сражаться будут до последнего!
Ласт внимала. Идеи этого человека подчас балансировали на умозрительной грани между гениальностью и шизофреничностью.
— Но люди с анальгезией часто не доживают до взрослого возраста, — нахмурилась она. — Ведь боль — важнейший защитный механизм…
— А есть способ отнять у взрослого человека всякую чувствительность? — он наклонил голову набок. — Непосредственно перед боем провести некую… процедуру…
— Надо пробовать, — выдохнула она. — Опять же, всякую — не осмысленно, какие тогда будут из них воины? Если отнять не только чувствительность к боли, но и осязание и кожно-мышечную… — она закусила губу, — то это повлечёт слишком много последствий и рисков. Вплоть до затруднений с едой и естественными отправлениями, невозможностью соразмерить силу удара… Надо очень хорошо это обдумать и попытаться испытать… Вообще, люди странные существа. Я до сих пор, сколько ни наблюдаю, не могу понять. Вот взять то же самопожертвование…
Для неё, как для гомункула, это было, пожалуй, самой неизведанной частью человеческой психологии. Ласт не могла понять, как можно добровольно пожертвовать собственной жизнью, окончательно и бесповоротно, ради того, чтобы жил другой; ей казалось, что это противоречит самим основам мироздания.
— Всё просто, — голос Зольфа стал жёстким. — Большая часть этих людей делает это не по доброте душевной. Это чистой воды эгоизм, — он обнял её, наслаждаясь теплом её тела, — просто кому-то невыносима сама мысль о собственном существовании без другого человека. Даже не столько без него самого, как личности, но без того состояния, которое тот, другой, давал ему. И наш отчаянный спаситель просто не готов к этим переменам, ему проще прекратить своё существование в ореоле славы, ведь самопожертвование — это так почётно. Или он не хочет брать на себя ответственность. Не хочет жить с тяжёлым принятым решением и смертью своей попросту перекладывает его на другого.
Ласт вслушивалась в слова Кимбли и, хотя понимала его аргументацию, не могла принять для себя подобного.
— То есть, ты считаешь, что это — не проявление человеческой силы?
— Спорный вопрос, — он уткнулся носом в её мягкие волосы. — Часто сила становится слабостью. И наоборот.
— А мы поменяли кровь у двойни, — она несмело вернулась к изначальной теме разговора.
Научные дискуссии о проведённых опытах были ей ближе философствований о человеческой природе, столь часто повергавшей её в некое подобие ступора.
— Сцедили всё до капли и перелили? — непонимающе переспросил Зольф.
— Можно сказать и так, — согласилась Ласт, утыкаясь в его тёплое плечо. Это было проще, чем объяснять суть гемодиализа. — Ты знаешь, оказывается, кровь девочек чаще подходит реципиентам, чем кровь мальчиков, она реже вызывает реакцию агглютинации.
— А с чем это связано? — он задал этот вопрос уже скорее для проформы, нежели действительно интересуясь сутью.
— Группы крови, подходящие для донорства, чаще встречаются у девочек (1), — пояснила гомункул. — А ты где пропадал последние двое суток?
Зольф усмехнулся — он только что вместе с другими химиками занимался обеспечением безопасности периметра лагерей. В последнее время участились попытки побегов, да и линия фронта неумолимо приближалась к Аушвицу. Порой Кимбли казалось, что война Рейхом уже проиграна, и осталось всего несколько завершающих штрихов. С одной стороны, это не слишком его касалось: он всё ещё верил в то, что в Тот Самый День врата в Аместрис, ставший для него за эти долгие годы своего рода землёй обетованной, распахнутся, и ни ему, ни Ласт больше не будет ни малейшего дела до этого мира. С другой, горьким послевкусием оставалась лёгкая досада на то, что, кажется, он и на сей раз поставил не на ту сторону.
— Я заставил прогнить эту землю и отравил воду в колодцах, — доверительно шепнул он жене на ухо.
— Ты отравил воду? — Ласт непонимающе воззрилась на него, приподнявшись на локте.
— Не в буквальном смысле, конечно, — он пошёл на попятную. — Просто мы пропитали землю взрывчатым раствором в некоторых местах. Ни один сапёр ничего не обнаружит. Ну и кое-где туда же прикопали тринитротолуол. Если наступить на этот участок — он взорвётся, взрыв будет совсем не сильный, покалечить или убить не сможет, но вот тротил — там, где он есть, конечно, — сдетонирует.
