Ласт собиралась на обеденный перерыв. Отпустив последних пациентов и с горечью отметив, что ни одна из гипотез Менгеле по экспериментам с цветом глаз и волос не подтвердилась, она сняла халат и уже направилась к выходу, как в дверях столкнулась с высоким светловолосым мужчиной. Ей уже доводилось его видеть, однако она совершенно не помнила ни как его зовут, ни что он из себя представляет.
— Обер-арцтин Кимблер, — мужчина вытянулся по струнке.
Ласт не без отвращения отметила, что от него сильно пахнет потом: ей не нравился запах большей части людей, за очень редким исключением.
— Меня к вам направил хауптштумфюрер Зайдлиц, — он стремился не смотреть ей в глаза.
Ласт смерила его презрительным взглядом, не подавая виду, что понятия не имеет, с чего бы Энви отправлять к ней какого-то очередного эсэсовца.
— По какому же из поводов он направил вас ко мне? — она недобро ухмыльнулась, не без удовольствия отмечая, как забилась синяя жилка на бледном виске.
Кёниг судорожно вздохнул и, казалось, ещё больше вспотел. Сейчас было главное — не дать слабину. Раз на раз не приходился, и далеко не все старшие по званию были готовы спускать с рук Кёнигу его маленькую забаву. О том, как к его скромным фетишам отнесется обер-арцтин, он пока предпочитал не думать. Хотя, глядя на обтянутую форменной рубашкой грудь Леонор Кимблер, не думать об этом было сложно. Сколько же ей лет? Судя по тому, что говорят, больше сорока, а выглядит моложе иных тридцатилетних… Кёниг потряс головой.
— Цыганка, с последнего эшелона… Хауптштурмфюрер передал, что вы срочно требуете её в медблок, — он старался говорить ровно, чтобы ничто не выдало ту бурю, срывавшую последние покровы самообладания с его внутренней сути.
Кимблер уставилась на него необычными глазами испытующе, словно изучая. Горло сжалось в спазме — Кёниг чувствовал себя нашкодившим щенком, а не пусть и младшим, но офицером СС. Молчание затягивалось.
— Принято, — наконец бесцветно ответила Кимблер, изогнув накрашенные губы в брезгливом подобии улыбки. — Свободны.
Гора свалилась с плеч незадачливого эсэсовца. Стараясь ничем не выдать облегчения, он вежливо попрощался и стремительно пошёл прочь, подальше от кабинета проклятой ведьмы.
Отойдя на приличное расстояние, Кёниг чертовски разозлился на себя: что же за напасть такая? Почему он так теряется в присутствии какой-то женщины? Ему ещё больше захотелось отомстить этой высокомерной офицерше за его унижение, отвести её в ту же мастерскую, выбить плёткой всю спесь, поставить на колени и упиваться её слезами, смотреть и слушать, как она будет умолять его о пощаде… Ради того, чтобы предаться этим фантазиям, Кёниг был готов даже пропустить обед.
В этот день Энви с самого утра переполняло предвкушение. Он сам не знал, что же такое особенное предвосхищал его разум, и не мог даже догадываться, но где-то в глубине души его зрела уверенность, что так или иначе, но это нечто связано с братьями Элриками. Его тоска по ним была острой, неизбывной, день ото дня он больше и больше хотел встречи с ними, и день ото дня меньше и меньше верил в её возможность.
Когда же кто-то из надзирателей вскользь не без удивления упомянул, что, оказывается, есть ещё цыгане на земле европейской, и одну такую, лет тридцати пяти или немногим более, как раз привезли, его сердце подпрыгнуло в груди и ускорило бег. На тот момент он не думал ни о чём: он отчаянно жаждал, чтобы этой цыганкой оказалась Ноа, чтобы она вывела его на Элриков — ну, или же Элрики бы сами нашли её, а с ней и Энви. Поэтому он тут же очертя голову бросился на поиски.
Зрелище, увиденное им, вернуло его из эмпирей фантазий в грязный пропахший кровью, потом и человеческой болью барак. И снова всё пошло не так: вместо того, чтобы по своему обыкновению насладиться подобным зрелищем, Энви испытал укол жалости, перемешанной с восторженным ужасом. Всё же люди подчас бывали достаточно изобретательными.
Он не мог узнать в избитой обнажённой женщине кого-либо: её лицо скрывали длинные перепутанные волосы, а само оно было обезображено отёком и залито кровью. Но что-то внутри него отчаянно кричало: это та, кого ты ищешь! Судорожно облизнув губы, он выпалил первое, что пришло ему в голову. Ох, и надерёт же ему уши сестричка за самодеятельность!
Кое-как спровадив больного извращенца — хотя в иной ситуации Энви бы не был столь категоричен, — гомункул осторожно, боясь спугнуть свой мираж, приблизился к стоящей на коленях и покачивавшейся из стороны в сторону фигурке. Убрал налипшие на лицо тяжёлые от воды и крови волосы и вгляделся в такие знакомые черты. Из её тёмных мутных глаз на него смотрела сама бездна. Он ошарашенно отшатнулся, вспомнив о её злом даре, стараясь не прикасаться.
— Ноа… — тихо проговорил он. — Ноа, это ты…
