Ласт протянула руку к мечущейся на постели цыганке. Предварительный осмотр давал неутешительные прогнозы: переохлаждение и множественные травмы обеспечивали прямой путь в расход. Даже если ею и заинтересуется Менгеле, он вряд ли будет вкладывать силы и время в лечение. А Энви вряд ли устроит перспектива определения его драгоценной находки в подопытные, откуда почти никто не выходил живым. Сейчас же смотревшие на Ласт тёмные глаза были полны животного ужаса. И, что хуже, в них не было ни тени осознания происходящего. Ласт уже видела такие глаза — у безумцев.
— Тише, — неожиданно ласково проговорила она. — Здесь вам не причинят вреда. Я врач. Я вам помогу.
Ноа тихонько всхлипнула и начала напевать сорванным голосом, срывающимся на беззвучное шипение, какую-то колыбельную, периодически вздрагивая всем телом. Ласт, покачав головой, вздохнула и осторожно укрыла цыганку одеялом.
— Что мы будем делать? — бесцветным голосом спросил Зольф, когда они все отошли в противоположный угол. — Зайдлиц, ты понимаешь, что ты натворил? Ты нам смертный приговор подписал!
Ласт скосила глаза на Кимбли. Его почти трясло от едва сдерживаемого гнева и полного бессилия.
— Хочешь орать — ори шёпотом, — парировал Энви. — Она ж услышит…
— Плевать я хотел на неё! — Кимбли вскипел, но просьбу “орать шёпотом” исполнил с тщанием.
— Господа… — Ласт поджала губы. — Зольф прав. Энви, ты совершил невероятную глупость. Единственный способ реабилитироваться — сдать её сейчас под списание.
Глаза Зайдлица расширились в непередаваемом удивлении:
— Нет! Вы с ума сошли?!
— Энви, — Ласт примирительно положила руку брату на предплечье, — она сошла с ума. Я ничем, ничем не могу помочь.
И лишь из угла слышалось хриплое с присвистом полупение-полувой.
…Y en las noches que haya luna llena
Será porque el niño esté de buenas
Y si el niño llora
Menguará la luna
Para hacerle una cuna…(1)
Энви с ужасом смотрел на закрывшуюся за сестрой и Кимбли дверь, оставаясь в неприветливом медицинском кабинете. Вот-вот сюда мог прийти кто угодно из коллег Ласт, в том числе и Менгеле, а он был абсолютно беспомощен. Кажется, на сей раз он и правда совершил несусветную глупость. От злости гомункул взял было со стола какой-то бутылёк, замахнулся, но остановился на полпути: ему всё равно легче не станет, а за порчу имущества Ласт спасибо не скажет.
Он подошёл к кушетке, на которой лежала Ноа, и заглянул цыганке в глаза.
— Как там Эд и Ал? — наверное, звучало по-дурацки, но ничего больше Энви в голову не приходило.
Во взгляде больной промелькнуло узнавание.
— Эд… Ал… Ох… — Ноа попыталась закрыть лицо руками, но они слушались крайне плохо.
Сердце Энви сжалось — что она хотела сказать этим “ох”? Что они уже давно сгинули? Что не вернутся? Что у Отца больше не будет так нужных ему ценных жертв, а у него, Энви, по возвращении в Аместрис — друзей? Если ещё вообще удастся вернуться… Отчетливо, как никогда, он ощутил сейчас эту потребность, в которой не желал признаться даже самому себе. Ему нравились враги-Элрики. Но ещё больше его привлекала перспектива Элриков-друзей.
— Что с ними случилось? Когда?
— Они будут сердиться, что я ушла… — Ноа совершенно по-детски улыбалась разбитыми губами, глаза лихорадочно блестели. — И Чунта будет сердиться…
При мысли о Чунте ей показалось, что сердце оторвалось и ухнуло куда-то вниз. Сейчас она видела перед собой Циммермана, ничуть не поменявшегося с того момента, когда они расстались в Мюнхене, и никакой бесовщины. Однако порой ей казалось, что она одномоментно видит не только его и часть палаты, но и себя со стороны, слышит множество голосов в своей голове и ощущает подозрительные шевеления в теле. И если последнее ещё можно было списать на последствия избиения, то первое и второе казались ей некоторым откровением, будто наконец-то она узнала о мире что-то совершенно новое. И, наконец, примирилась с даром. Ноа больше не чувствовала себя больной, не затруднялась в понимании того, кто она такая, но точно знала: все те личности, что поселились в ней некогда, — она сама. Все — один, и один — все. Это было совершенно очевидно.
Её структура стала чёткой, как никогда. Ключ совпал с замком. Она превращалась в настоящую себя. Совершенно точно. И никакому Кёнигу со своей плетью больше не пошатнуть ничего в её системе.
То, что Кёниг — враг, было очевидно. Но кто все остальные? Эд и Ал — однозначно друзья. Чунта — это цыганке предстояло ещё выяснить. Всё же он делал с ней часть того же, что Кёниг. Энви-Циммерман — тоже друг, он же прогнал от неё Кёнига с его плетью. Темноволосая красавица — хорошая, она не делала больно. А вот мужчина с хвостом, что стоял поодаль — тоже враг. Он чем-то обидел Энви и красавицу. Тем более она где-то уже его видела и точно помнила, что обстоятельства, в которых она с ним встречалась, были какими-то неприглядными.
