— Да, я помню, — он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то неубедительной. — Помню, как вы наперебой обсуждали, стоит мне что-то там рассказать или пока повременить.
— Но мы же всё рассказали!
Зольф расхохотался:
— И сколько времени вы об этом молчали? Двадцать лет? Десять?
— Нет! — она упрямо помотала головой. — Значительно, значительно меньше!
— Пять? — он хмыкнул и махнул рукой. — Ладно, не имеет значения, — Кимбли порывисто сел на кровати. — Работы невпроворот. Пойду в лабораторию.
Ласт непонимающе воззрилась на мужа: если он собирался работать, что делал в постели? Зачем пришёл домой? И почему он так странно себя вёл, разве она что-то сделала не так?
— Останься… — тихо попросила она. — Неужели тебе обязательно работать ночью? Зольф…
Ласт перехватила его руку и попыталась удержать, но Зольф оттолкнул её.
— Обязательно, — отрезал он, подошел к шкафу и, распахнув его дверцы, уставился в темноту. — Встречный вопрос: а тебе обязательно было решать это дело? Это проблема Энви.
Ласт грустно вздохнула и, сидя на краю кровати, зябко обняла себя за плечи.
— Это уже не было проблемой Энви, — горько проговорила она. — И я не могла, — она встала и неслышно подошла к Зольфу вплотную, — не могла не помочь Энви спасти его человека.
Кимбли замер; казалось, будто он даже дышать перестал. Глаза его опасно потемнели, но он не шевелился и не говорил ничего. Ласт показалось, что прошла целая вечность.
— Любимого питомца, значит, — хмыкнул Зольф и отошел к окну, избегая даже смотреть в сторону Ласт. — Это всё объясняет. Кто же будет рассказывать о своих планах питомцу?
Он чувствовал, что ещё немного — и у него задрожат пальцы, только не как обычно во время взрывов — от удовольствия, а от гнева и осознания собственной беспомощности. Хотелось или забыться, или убить кого-нибудь, вдосталь насладившись его криками, или и вовсе уйти на дело с бомбенкомандой или, того хуже, “ангелами”. И плевать, удастся ли вернуться. В Аместрисе государственный алхимик становился цепным псом благодаря собственной присяге, здесь же всё должно было быть, как он думал, совершенно иначе.
— Зольф, — она подошла к нему, примирительно обнимая мягкими руками, — ты не питомец. Ты мой союзник, мой любовник, мой муж… Моя семья, в конце концов!
Он стоял, не шевелясь, и глядел куда-то за окно. Прожектор заливал холодным светом его бледное лицо.
— Вон Вильгельм тоже был тебе членом семьи. И Мустанг сейчас. Знаешь, — глухо проговорил Зольф, — тогда, двадцать лет назад, в театре… Когда давали “Тристана и Изольду”… Тогда фрау Вагнер назвала меня скотоложцем. И была не так уж далека от истины.
Ласт отшатнулась, глаза её сузились. Зольфу на мгновение показалось, что она сейчас его ударит.
— Ты… Ты назвал меня, — зло прошипела она ему в самое ухо, — животным?!
— Если подойти к терминологии формально — мы и правда разные виды, — пожал плечами Кимбли.
Ласт неверными шагами подошла к кровати, села и, обняв себя за колени, молча уставилась в стену. Ей было совершенно непонятно, от чего он обошёлся с ней так жестоко, когда она своими действиями сначала спасла их всех, потом без утайки рассказала о то, как это ей удалось, а вместо благодарности получила одни только оскорбления.
Зольф обернулся, удивившись повисшей в комнате тишине. На бледном лице Ласт в отблесках холодного света прожектора выделялись влажные дорожки слез.
— О, ты умеешь плакать, — ядовито процедил Кимбли. — Удивительное дело! Надо зафиксировать, что у гомункулов есть в наличии слёзные железы.
Он сел на край кровати.
— Зольф… Что я сделала не так? Почему ты говоришь такие вещи? Мне кажется, или ты специально стараешься меня обидеть? — Ласт наклонила голову и посмотрела на него заплаканными глазами.
— Стараюсь, — сквозь зубы выдохнул Зольф, откидываясь на спину и глядя в потолок.
Она попала в точку. Обычно, когда возникала подобная необходимость, Ласт предупреждала о таких вещах заранее. Конечно, это не вызывало у Зольфа восторга, но хотя бы давало возможность морально подготовиться. Сейчас же, когда все были на взводе, он среагировал особенно остро и никак не мог остановиться. Нечто липкое сжимало, давило на ребра изнутри, мешало дышать; и он никак не мог понять, что же злило больше: что его Ласт отдалась другому или что ей самой было от этого гадко, а он, вместо того, чтобы поступить как хороший союзник, намеренно делал ей еще больнее. И, что самое отвратительное, Зольф желал причинить ей как можно больше боли, отомстить за собственное состояние, за то, что так легко далось ей и так немилосердно отчего-то выворачивало все его существо наизнанку. Зольф ощущал собственную беспомощность и не понимал, как уязвить ее сильнее. Ударить? Унизить? Он смотрел на ее слезы, и не мог определить, вызывают ли они в нем удовлетворение, перемешанное с лихорадочным возбуждением, или отчаянное желание больше никогда не видеть этого зрелища; сделать так, чтобы лицо Ласт всегда лучилось лишь счастьем и радостью…
— Ляг нормально, — Ласт тронула его тёплой ладонью за плечо. — Завтра всё тело болеть будет…
