Идеальная пара полностью

«Полиция», — думает Бенджи. Вот почему они втроем сгрудились в кабинете Тега: они ждали, пока их допросят полицейские. Комната пропахла табаком и торфом. Здесь полно антиквариата: секстанты, барометры, картины с британскими военными кораблями, чьи победы на поле боя остались далеко в прошлом. Большинству мужчин кабинет Тега кажется интригующим. Бенджи же здесь некомфортно. Правда, в сложившихся обстоятельствах из кабинета вышел удобный бункер, и Бенджи не помешает выпить.

— Нальешь мне виски? — просит он отца.

— До того, как ты поговоришь с полицией? — отвечает тот. — Уверен, что это разумно?

— Полицейские Нантакета кого угодно напугают, — хмыкает Томас. — Я сам тебе налью. — Он направляется к бару. — Если бы они подозревали Бенджи, то допросили бы его первым.

— Подозревали меня? — спрашивает Бенджи. Эта мысль ему в голову еще не приходила. — Почему они должны подозревать меня?

В это мгновение раздается стук в дверь, и сердце Бенджи от страха делает кувырок. Полицейские действительно его подозревают?

Тег широким шагом пересекает комнату, чтобы открыть дверь. Отец Бенджи выглядит респектабельно в белой футболке поло и темных хлопковых шортах в полоску, но братья все еще одеты в спортивные шорты и футболки, в которых спали.

В дверях стоит преподобный Дерби. Все трое мужчин облегченно выдыхают. Преподобный обнимает Тега.

— Я пришел узнать, могу ли чем-то помочь, — говорит он.

Прямо сейчас Бенджи не вынесет никаких бесед о Боге. Он не в настроении слушать разговоры о том, что все это часть божественного замысла, и еще меньше ему хочется обсуждать, совершила ли Мерритт самоубийство или нет и что теперь будет с ее душой.

— Что там происходит? — спрашивает Тег у преподобного Дерби. — Есть какие-то новости?

— Лично мне никто ничего не говорил, — отвечает священник. — Но я слышал, что патологоанатом нашел следы успокоительного препарата в крови девушки. Скорее всего, она решила искупаться, а потом просто уснула.

«Успокоительные. Бинго», — думает Бенджи.

Мерритт приняла таблетку амбиена, а всем известно, что происходит под влиянием успокоительных. Мерритт пошла искупаться, но ее мозг уже начал отключаться, хотя тело еще продолжало работать. Она заснула прямо в воде и утонула.

Преподобный Дерби хлопает Бенджи по плечу.

— Ты как, держишься, молодой человек?

Бенджи пожимает плечами. Он не видит смысла лгать преподобному. Священник уже почти часть семьи, для Бенджи он как дядя. Большинство воспоминаний Бенджи, связанных с преподобным Дерби, не имеют никакого отношения к религии. Священник каждый год приходит в гости к Уинбери, чтобы отпраздновать День благодарения в британском стиле; он ходит с Тегом на игры «Янкиз»; он много выходных дней провел с ними здесь, на Нантакете; он посещал выпускные Томаса и Бенджи из школы, бакалавриата и магистратуры. Присутствие преподобного Дерби всегда придавало семье Уинбери ощущение некого морального авторитета, хотя ни один из ее членов не отличался особой религиозностью. По крайней мере, Бенджи точно не особо религиозен. Он понимает, что не имеет права говорить за других, но его собственная жизнь — до этого самого мгновения — была настолько благополучной, что он просто не испытывал нужды в религии.

— Я больше волнуюсь о Селесте, — говорит он. — Смерть подруги потрясла ее до глубины души.

Преподобный Дерби смотрит на него водянистыми голубыми глазами, но знает, что сейчас вопросы лучше не задавать. Он отпускает плечо Бенджи.

— Я оставлю вас наедине. Просто знайте, что я буду неподалеку, если понадоблюсь вам.

Тег пожимает преподобному руку и провожает до двери.

— Виски, — говорит Томас.

Бенджи и Томас уже выпили по стакану виски и даже приступили ко второму, когда в дверь снова стучат. Тег вновь встает, чтобы открыть. Вновь сердце Бенджи словно питбуль, рвущийся с цепи.

На пороге стоит мать Бенджи.

— Могу я войти? — спрашивает она у Тега, и ее голос звучит лукаво.

Бенджи знает, что Грир не нравится то, как тщательно Тег оберегает приватность своего кабинета. Она говорит, что это выглядит подозрительно.

Тег придерживает дверную створку и протягивает ей руку. Грир заходит. Она тоже одета прилично: на ней белые штаны и льняной топ цвета цельнозернового хлеба. Ее волосы собраны в тугой пучок, а губы накрашены помадой. Бенджи подозревает, что Селеста была бы оскорблена тем, что Грир нашла время накраситься сегодня утром. Но Грир принадлежала к определенному классу британских женщин и не захотела бы, чтобы незнакомцы — полицейские, криминалисты, детективы — увидели ее без макияжа, и неважно, при каких обстоятельствах.

— Мам? — говорит он.

Бенджи верит, что его мать способна любую ситуацию сделать более выносимой.

— Ох, Бенни, — произносит она.