Идеальные дни полностью

Мне казалось, что я научился переносить скуку со стоическим достоинством, с той гордостью, которую вызывает у человека мысль о том, что отныне он мудр и знает, как пережить тоску, скопившуюся в груди воскресным днем, когда размышляешь о том, что еще одна неделя подходит к концу, а за ней наступит другая, точно такая. Я научился это переживать, у меня есть увлечения и распорядок дня, которые позволяют свести весь мир к “здесь и сейчас”, помогая забыть то, что не подвластно моей воле (этот фарс некоторые бесстыдно называют the power of now, “сила настоящего” – или “момент дзен”), и вот наступает воскресный вечер с его невыносимой тоской, и я, совершенно беспомощный перед лицом этой тоски, разбираю карбюратор мотоцикла, ставлю последний купленный мною винил и тушу горного кролика, чтобы приготовить эскабече, залить в банку и наклеить ярлык, а заодно придумать, кому бы подарить эту банку, перебирая в уме всех, кому еще не надоели мои эскабече, потом вытираю руки, готовлю семье ужин, устраиваю щекотливую войну с Кармен, вывожу Тико пописать и пометить территорию, ложусь рядом подле тебя с книгой или журналом, и ты лежишь подле меня с книгой или журналом, и мы не выдумываем никаких историй, мы даже забываем поцеловаться перед сном и пожелать друг другу доброй ночи, день заканчивается чтением бумажных носителей, потому что в нашем доме запрещено проносить в спальню гаджеты, все мобильные телефоны и планшеты конфискуются и хранятся под замком в красном ящике в коридоре, рядом с детскими гаджетами, и мы по старинке используем будильники, которые заводим в воскресенье вечером – это наш персональный акт культурного сопротивления миру, обезумевшему от злоупотребления мобильными устройствами. Так заканчивается мой день, и я размышляю о том, что нам в очередной раз удалось увернуться от натиска скуки, с которой мы уже научились справляться воскресными вечерами. И вот однажды я сажусь в самолет, прилетаю в Остин, случайно обнаруживаю письма Фолкнера и понимаю, что все мои хобби и ритуалы (все, кроме ежевечерних войн с Кармен, дающих мне силы жить дальше) – всего лишь тряпка, которой я завязываю глаза, чтобы скрыть от себя деградацию нашего сада, превратившегося в мертвый пустырь. Эта переписка наводит меня на мысль о том, как важно оберегать вуали и ширмы; бесстыдно просматривая фотографии всех писем Билла Мете, сделанные в ЦГР, и восстанавливая по ним историю их отношений год за годом, я убеждаюсь в том, что Билла не спасли от уныния брака ни любовница, ни богатое воображение, его бегство длилось недолго, три или четыре года, а затем он снова безжалостно пишет одно и то же the thrill is gone, но и эта уловка вскоре перестает работать, и, осознав свое поражение, Билл начинает испытывать ностальгию по началу, а после этой ностальгии, представляющейся ему последним шансом сохранить любовь и также в конечном итоге сходящей на нет, возвращается та же скука, от которой хотелось сбежать, он оказывается в ловушке двух жизней, и ни одна не является спасением от другой: скука брака чередуется со скукой интрижки.

Но если все на свете заканчивается скукой, не лучше ли нам смириться с ней по примеру Билла, который однажды перестал искать предлог, чтобы отправиться к Мете, бросил писать и в конце концов занялся охотой и разведением лошадей – как знать, принесли ли они ему утешение. “Я ушел из литературы, и у меня больше нет знакомых в Калифорнии, которые могли бы пригласить меня к себе”. Возможно, самый мудрый путь – это с головой погрузиться в покраску мотоциклов, а то и заново их пересобрать, бросить писать фигню для газет и журналов, коллекционировать виниловые пластинки, пока мы не промотаем твое наследство, забить кладовую банками с соусом и домашними эскабече и болтать со старыми друзьями в тех же барах. Однажды я смогу сказать, как Билл в этом безмятежном письме 1960 года, последнем из их переписки: “Моя жизнь сейчас – это в первую очередь лошади”.