Это письмо заставило меня вспомнить, что у нас тоже была своя история, мы также делились изменчивым повествованием, открытым, насыщенным, которое питалось богатством нашей фантазии, где помещались все варианты того, что мы могли бы сделать, кем быть, кем стали бы в том случае, если бы не встретились, все места, которые мы могли бы посетить; мы погружались в нее, чтобы смоделировать тысячи вероятных событий, которые в конечном итоге произошли в нашей совместной жизни, а также множество других, которые так и остались симпатичными фантазиями, помогающими насытить себя в момент пустоты. Но наша общая история давно иссякла, вот уже много лет мы не сочиняем воображаемых сюжетов. Прошло столько времени, что я успел позабыть о том, что когда-то мы их сочиняли, и, оказавшись один в самолете, в отеле, в приемной у дантиста, я вместе с тобой спасался от одиночества, увлекаемый этим потоком, который подхватывал и соединял наши истории и переносил нас туда, где мы оба делали что-то такое, чего никогда не делали раньше. Вспомни, как забавно было воображать, что твоя тетушка Клара и ее доходяга муж наблюдают за нами в моменты нашей близости – мы так и не выяснили, как именно, – благодаря ли скрытым камерам, волшебному зеркалу или хрустальному шару, в любом случае важен был не тот факт, с какой стати мы вообще им сдались, но метод, с помощью которого они за нами шпионили. Мы предавались этим фантазиям много похмельных суббот и воскресений, когда завтракали поздно, не принимая душа, в одном белье, ели без посуды и столовых приборов прямо из банок или упаковок, открывали две бутылки и радостно устремлялись в бездну порока, бесконечно воображая, что сказали бы твоя тетушка Клара и ее доходяга муж о нас и нашей непринужденной естественности: ты утверждала, что их передернет от отвращения, они зажмурят глаза и закричат: пожалуйста, больше не надо; я же тщеславно полагал, что мы вызовем у них зависть, им тоже захочется громко рыгать, просыпаться с похмелья, слоняться по углам в несвежем белье, пропотевшем за двадцать четыре часа на танцполах, барных табуретах и сиденьях метро, подъедать харчи прямо из холодильника; говоря это, я доставал мусорку и гордо демонстрировал воображаемую дырочку, через которую подглядывают твоя тетушка и ее доходяга муж, потом хватал руками шлепок остывшего расплавленного сыра с застрявшими макаронинами и проглатывал его, почти не жуя. Иди в жопу, кричала ты (сейчас ты наверняка заявишь, что подобные фигуры речи не в твоих правилах, но сосредоточимся на содержании), думать, что им тоже охота падать так же низко, – большое заблуждение, ты всего лишь стараешься утешить себя тем, что по крайней мере свободен в своей нищете, что на тебе нет их невыносимого корсета, что счастье – обсасывать пальцы, сунув в банку с мидиями, но ты ошибаешься: они смотрят на нас со смесью гадливости и жалости ко мне – да, ты вызываешь у них гадливость, – а потом открывают банку икры и ждут, когда министр явится на ужин и расскажет свежие сплетни, гораздо более смачные, чем дурацкий вздор, которым твой друг Тони поделится с тобой в баре, рассуждая о проблемах с начальством. У меня учащался пульс, я кричал: заткнись, стягивал с тебя трусы и кусал твои волосы на лобке, дергал за них, пока тебе не становилось больно, ты шлепала меня по голове ладонью и умирала от смеха, однако удары твои иногда становились весьма чувствительными, и тогда я тебя уверял, что уж теперь-то твои дядя и тетя нам точно завидуют. Да, классные у нас были игры. В какой момент мы перестали в них играть? Наконец-то обрел реальность потусторонний зритель, который с завистью смотрит на нас через воображаемую дырочку, и это не твоя тетушка Клара и ее доходяга муж, а я сам, а раз я пишу об этом тебе, то и ты тоже – мы оба спустя годы. Была еще одна игра, в которую мы часто играли в постели, в машине, в ресторане, она заключалась в том, как будто я так и не попал на день рождения Натальи, не встретил тебя и в итоге женился на Хулии, а может, мы просто окончательно с ней сблизились, гуляли каждую ночь до рассвета, не желали иметь детей, потом нас обоих поперли из газеты, и в итоге мы подсели на кокаин, записали короткий бардовский дуэт, сойдясь на том, что на самом деле уход из журналистики пошел нам на пользу, пели в провинциальных барах, но в конце концов, устав валять дурака, мы это дело бросили и открыли рюмочную в Маласанье, где я каждый день бренчал одни и те же песни, а она развешивала свои чудовищные картины. Ты же вернулась к Хавьеру и вышла за него замуж, на свадьбу вы пригласили пятьсот человек, во время евхаристии пели гимн Испании, а потом ты полностью потеряла его из виду, потому что он работал двадцать пять часов в сутки, зато осуществилась твоя мечта/прихоть – он открыл для тебя издательство, где издавали настоящую литературу, категорически не приносящую прибыли, печатали ее на красивой бумаге и наконец представили испанской публике безвестного казахского поэта, спустя годы вы построили дом в Сотогранде рядом с полем для гольфа, чтобы отдохнуть от жизни в обществе тех самых людей, которые заставляли вас уставать от жизни, зато вы, по крайней мере, имели достаточно места, свободы и любовников, чтобы терпеть друг друга, не то что мы, торчащие весь вечер за одной стойкой и весь день в тридцатиметровой квартиренке, никому не нужные, вызывающие только жалость. Моя жизнь с Хулией была бы не такой, возмущался я. Моя с Хавьером тоже, ответно протестовала ты. Я настаивал, что по-другому и быть не могло, ты отвечала мне тем же. Мы смеялись, злились, снова смеялись, я изображал Хавьера и нахваливал красивые шторы, которые ты прикупила для домика в Сотогранде, ты изображала Хулию и рассказывала мне, что будешь играть на фестивале в поддержку народов Западной Сахары в одном из баров в Каньос-де-Мека. Было неясно, кто из нас потерпел большее поражение – ты или я. Мое было очевидным, твое – не настолько, но уж я-то знал, как показать тебе наглядно, что в этом аду-нашего-несостоявшегося-знакомства твое проклятие было не лучше моего.
