Идеальные дни полностью

Популярная песенка, весело и бесстыдно вывалявшись в помойке общих мест, часто говорит точно о том же, но так откровенно и напрямую, что никто не вникает в содержание, даже выучив ее наизусть и горланя на каждом углу. Росио Хурадо, когда поет: “Наша любовь развалилась от многократного использования”, выражает эту мысль вполне по-фолкнеровски, а Нил Янг придумал рок-девиз, родственный морали “Диких пальм”: It’s better to burn out than to fade away (“Лучше сгореть, чем угаснуть”.) Я бубнил ее при тебе тысячу раз, ты знаешь, что это за песня, и каждый раз, когда я напеваю ее в конце дня, на лице у тебя появляется выражение “пьяный-муж-снова-завел-свою-шарманку”. Это из его альбома Rust Never Sleeps (“Ржавчина не дремлет”). Парень позаимствовал эти слова из рекламы, это был слоган компании Rust-Oleum, производителя химикатов для защиты от прожорливой твари, бессонно и неутомимо грызущей автомобили, лодки и прочие металлические посудины. У меня в гараже хранятся десятки спреев и смазочных материалов этой марки, они выпускают даже краски для выхлопных труб, выдерживающие адские температуры. Было бы хорошо, если бы мы вовремя обнаружили чудодейственное лекарство, чтобы уберечь от ржавчины наши отношения. Надо заметить, нежность – тоже не последнее средство для ремонта ржавого мотоцикла, вспомни, сколько лет я ковырялся со своим “Сангласом”, я из кожи вон лез, чтобы он наконец завелся, зато какой он теперь красавчик. Симпатичная метафора для самообмана, верно? Решение выглядит проще некуда, стоит вообразить, что все в твоих руках, главное – железо и краска, реставрация творит чудеса, превращая старую рухлядь в сверкающую винтажную мечту. Действительно, ржавый или сломанный мотоцикл отремонтировать несложно, ржавчина и неисправность определяются на глаз, на ощупь и на слух, достаточно не жалеть времени и усилий – и старая рухлядь снова на ходу. Наши отношения тоже можно представить в виде старого убитого мотоцикла, но, как бы я ни хлопотал, мне невдомек, где у него движок, как он устроен внутри, как его разобрать или снова собрать, чтобы привести в рабочее состояние. А если бы даже он каким-то чудом завелся, мы бы толком не знали, куда на нем ехать. Не уверен, может ли увлечение домашней механикой подкинуть мне какой-нибудь метафорический рычаг, чтобы разобраться в поломке (если в ней вообще можно разобраться) или найти способ ее исправить (если он существует). Подозреваю, что моя неспособность разобраться в происходящем объясняется отсутствием общих переживаний: во мне происходит одно, в тебе – другое. Не уверен, разделяешь ли ты мое мнение о том, что у нас не все гладко, или, наоборот, по-твоему, этот неопределенный, едва уловимый дискомфорт, который я называю скукой, – не более чем извечный дрейф любых отношений, и ты готова смириться с ним так же покорно, как человек после сорока смиряется с дальнозоркостью или звоном в ушах.

Прочитав эту переписку, я с горечью осознал тот факт, что для меня наши отношения стали жертвой хронического дегенеративного заболевания, и я просто боюсь возвращаться к воскресным дням в твоем обществе, не пройдя экспериментальную терапию – пусть даже еще более бесполезную, чем увлажнитель, который ты включаешь для детей, чтобы они волшебным образом перестали кашлять.

В этой переписке, которая вытащила на свет божий все то, чего мне, как выяснилось, недоставало, а также и то, что в конечном итоге стало для меня невыносимым, я нашел ключ к возможному исцелению. Он в том письме, наиболее мною любимом; копию я отправляю тебе, остальные покажу дома. Это не просто письмо, это комикс, чьи кадры рассказывают о том, как выглядит хороший день, когда люди занимаются чем-то вместе от утреннего пробуждения до отхода ко сну. Несмотря на дурацкий конгресс, поездка в Остин стоила того, чтобы просто подержать это письмо в руках и внимательно его изучить.

В первом кадре обнаженная Мета встает с кровати и натягивает чулок на свою длинную ногу, с обратной стороны двери, ведущей в спальню, стоит Фолкнер и нетерпеливо стучит одной рукой, а в другой сжимает ракетку для пинг-понга. Себя он обозначает с помощью усов и трубки.

Вслед за первым следует второй кадр: оба завтракают, сидя лицом друг к другу, а на столе – нечто похожее на высоченную стопку блинов, уложенных на тарелку.