Естественно, возникает вопрос: где же располагались коровьи стойла? Днём коровы содержались в церковных подпольях и своим рёвом сопровождали церковную службу, которая, впрочем, и без того разительно отличалась от средне– или североевропейского обряда. Обедня сама по себе не имела такого уж большого значения. Важнее было собрать побольше медных монеток, сольдо. Священник, отправлявший службу, читал по-латыни по своему требнику, между тем как процесс сбора шёл своим ходом. Монеты передавались священнику, облачённому в узкую ризу с бездонными карманами, свисавшими до самого пола. Тот с оглушительным звоном ссыпал собранные сольдо в один из карманов, не зная, разумеется, сколько их там набралось. Поэтому он, не прерывая проповеди, снова вынимал их из кармана, перекладывал по одной в другую руку и с таким же звяканьем кидал в другой карман. Внизу же, так сказать в церковном партере, чего только не делалось. Там происходило всё, что только могло происходить. Нищенкам с детьми, у которых не было жилья, церковная служба предоставляла удобный случай успокоить и перепеленать своих младенцев. Это сопровождалось коровьим мычанием и вместе с ним составляло полную гармонию. Всё это, само собой, никак не затрагивало транспортных неурядиц на другом уровне – уровне улиц.
[Подобно тому как, с одной стороны, повседневная жизнь проникла в Церковь, с другой – почитание святых распространилось по всему городу.]3 У каждой улицы был свой святой покровитель, и в день этого святого все лавки на улице закрывались, люди справляли торжество, и повсюду неимоверным блеском сияли его лики. Они украшались бумажными гирляндами со всей мыслимой роскошью и являли собой единственное поистине величественное зрелище работающего электричества в Неаполе, поскольку для лампочек, обрамлявших изображения святого, тока в эти дни не жалели.
Город представлял собой лабиринт переулочков, порой столь узких, что если расставить руки в стороны, можно было идти, касаясь пальцами противоположных стен. От одного дома к другому тянулись бечёвки с разноцветным бельём, похожим на флаги, а связь по перекличке, налаженная для передачи людских желаний, придавала жизни особую звуковую насыщенность. В глубину этих переулков свет не проникал, и если кто через входную дверь заглядывал в жилище, ему открывалась примечательная картина. Там можно было видеть взятые под стекло мастерски сделанные сценки из эдемской жизни с фигурками святых, растениями и осликами – всё это искусно и расчётливо подсвеченное огоньками. Днём было видно, как люди едят спагетти, нередко руками. Такая еда требует большого искусства и отнюдь не является лёгким делом. Нужно было пятернёй вытянуть спагетти из блюда, а затем сверху опустить их в рот, для чего желательно иметь очень длинные руки. Летними ночами в домах бывало невыносимо душно. Тогда кровати выносили наружу, и люди спали прямо в переулках, рядом с ослами и козами, так что пройти по такому переулку становилось невозможно.
В августе, в период
Поедание пасты. Неаполь. 1903
Отношение неаполитанцев к таким чудесам техники, как железная дорога, мне стало яснее, когда как-то раз я побывал в Кастелламаре, военном порту Неаполя. Я искал уже возвратного поезда на Неаполь и спросил начальника станции, где находится платформа и когда отходит мой поезд. Он этого не знал. Тут я увидел какой-то поезд, стоявший поодаль, и спросил, не тот ли это. «Нет… Я не знаю». Я подошёл ближе, и оказалось, что это как раз нужный поезд. Но он ещё не отправлялся. Я снова подошёл к начальнику станции и сказал: «Так вот же он!» На что начальник: «Ну да, так что с того, если они ходят сами собой? Мне-то откуда знать, куда они едут и когда тронутся?»
