Идеальные поломки полностью

[Главную часть арсенала счастливых поломок составляют моторы.] Однажды я в компании каких-то иностранцев прогуливался по Неаполитанскому заливу на моторной лодке, правил которой роскошного вида элегантный мужчина. Мотор производил весьма специфический шум, и пассажиры, хоть немного знакомые с работой двигателя, испытывали неодолимое беспокойство. Действительно, в продолжение нашей прогулки мотор с каждой минутой нагревался всё сильнее. Наконец он раскалился до такой степени, что наш кормчий, вынув из-под столика кофейные принадлежности и разогрев их на крышке мотора, смог угостить кофе всю компанию.

В другой раз я наблюдал в молочном баре мужчину, которого буквально распирало от гордости, оттого что он смог придать новую жизнь двигателю развалившегося мотоциклета. С эксцентрическим остроумием он засунул во втулку мотора длинную вилку и теперь взбивал ею сливки. За прилавком он стоял с таким видом, словно управлял стихиями вселенной.

Вся жизнь города разворачивалась у подножья Везувия, и потому само городское существование подвергалось постоянной угрозе. Вследствие этого к привычному европейскому прогрессу – техническому и экономическому – здесь приобщались лишь эпизодически: никто не был уверен, что на следующий год не случится какого-нибудь бедствия. В те времена на одной из неаполитанских улиц я натолкнулся на функционирующую мануфактуру – в том самом виде, как она бытовала в XVII веке и как её описал Карл Маркс. На участке улицы длиной примерно 100 метров, в прогале стены полыхало большое пламя – это была открытая плавильная печь для ковки меди. Стена, к которой была приставлена печь, окрасилась ярким жёлто-красным пятном с чёрной каймой и выглядела на редкость впечатляюще. Медь, прокатанную листами, переносили на другую сторону улицы и ещё в ковком состоянии передавали первому из длинного ряда рабочих, которые, уперев ноги в сточную канавку, сидели бок о бок в ряд на кромке тротуара. Первый обрезал этот медный лист, второй придавал ему форму, третий продолжал формовку и т. д. Так это изделие путешествовало вдоль всей улицы, в конце которой отправлялось в кучу готовой медной утвари и тут же шло в продажу! Такой была эта мануфактура, выросшая из плавильной печи, без малейших признаков машинерии, обходящаяся лишь молотками, зубилами, напильниками и подобными инструментами – да сырым материалом.

Неаполь, таким образом, это не мир в распадке, но как раз глубоко укоренённый мир, корни которого простираются до самого феодализма. И каморра тоже происходит из феодализма. Onorata società dei camorristi⁶, которая, как и сицилийская мафия, является преступным сообществом, стала сама отстаивать справедливость задолго до возникновения буржуазного правосудия. Ещё и в двадцатые годы в Калабрии существовали союзы, тесно связанные с каморрой. Их члены занимали перевалы, и путешествующие по горам должны были приготовляться к тому, что будут там остановлены и принуждены отдать деньги. Эти деньги, отнятые у богатых, затем делились между бедняками, что и соответствовало общим понятиям о справедливости. В самом же Неаполе каморристы, в действительности составлявшие городское управление, хотя и состояли по-прежнему в Onorata società, всё же старые феодальные представления естественным порядком постепенно просочились и в их преступную среду. К тому же разные их группировки бились друг с другом не на жизнь, а на смерть и весь город был поделён между их лагерями. Нижний слой каморры составляли scugnizzi. Это дети без малейших признаков гражданства: у них не было ни жилья, ни родителей. В Неаполе их зовут I parenti di San Gennaro⁷. Святому Януарию Неаполь обязан тем, что сохранил своё существование. Этот святой ежегодно совершает здесь чудо разжижения своей мученической крови. Правда, удаётся оно не всегда. Так, передают, что в 1798 году, когда войска Наполеона подступали к Италии, чудо святого Януария не состоялось.

Нищий. Неаполь. 1904

Scugnizzi сбивались в стаи для разных совместных затей, их воровские шайки назывались far parranza[3]. Это выражение из рыбацкого жаргона. В Неаполитанском заливе практиковалась ловля рыбы «на свет». В центре помещали лодку с укреплённым на ней ярким огнём, который подманивал рыбу из глубины, кругом в темноте располагались остальные лодки, с которых сбрасывалась сеть. Затем сеть с добычей вытягивали из воды – её и называли far parranza.

Бездомные на улицах Неаполя. Нач. XX в.