До Торре-Аннунциаты мы добирались большей частью пешком. Когда, усталые и измождённые, мы подошли к гостинице, уже совсем стемнело. Хозяин, однако, объявил, что принять нас не сможет, поскольку мест нет. Это был настоящий удар. После долгих и томительных уговоров он, наконец, всё же соблаговолил выдать нам из погреба два свободных матраса и разложил их для нас в пустой комнате. Хардт до того устал, что не раздумывая бросился на один из них и заснул, кажется, ещё в движении. Я же немного замешкался – ровно настолько, чтобы услышать где-то внутри матраса тихое шуршание: клопы! Сотни клопов! Я в панике вскочил на ноги. Хардт похрапывал и даже не шевелился. Я оставил его спать, а сам спасся бегством на террасу. Ночь была такой сказочной красоты, что усталость мгновенно с меня слетела. Яркий свет полной луны пробивался сквозь шлейф тумана, который поднимался от земли, распространяя вокруг живительную прохладу и призрачный покой. Серебристый свет заливал деревья сада, рожковые и фиговые, неразличимо сливавшиеся с огромными кустами клещевины… Терраса была повёрнута на юг, в сторону от Везувия, и я видел горную гряду, тянувшуюся от Соррентийского полуострова в сторону материка и возвышавшуюся до 1400 метров. Снизу она была окутана непроницаемой тьмой, а над вершинами её неподвижно царствовала луна. Справа, со стороны Аннунциаты и морского залива, расположенного ниже, где рыбаки ловили рыбу на свет, до меня доносились обрывки тихого пения.
Итак, когда я в два часа ночи растряс моего спавшего товарища, сна у меня не было ни в одном глазу. На вопрос, как ему спалось, ответ последовал: «Великолепно!», – я же был доволен и тем, что он не задал мне такого же встречного вопроса. Выйдя на улицу, мы нашли нашего guida уже ожидающим нас с двумя лошадьми.
В деревне, которую мы проехали, разумеется, шагом, почва в основном состояла из лавы, уже распавшейся до стадии гумуса, и была баснословно плодородна, благодаря чему на нижних склонах Везувия множились белёные известью домики, хозяева которых вознамерились провести здесь жизнь в беспечном забытьи благословенных трудов. В других местах застывшая лава, совершенно не подлежащая земледельческой обработке, спускалась полосами; по словам нашего проводника, она сошла сюда из кратера лет десять-двадцать тому назад. Других деревень, кроме Боско, на нашем пути не встретилось. Теперь нас от горы уже ничто не отделяло. Глядя снизу с близкого расстояния, мы уже видели конус этого вулкана, буквально ошеломлявшего своей огромностью и величием, своим волшебным, почти магическим цветовым переливом. В основе своей это просто серый цвет, каким бывает пепел, кругом покрывающий поверхность горы, но этот серый цвет светился серебром, словно живой, к тому же лунное сияние придавало ему тончайший оттенок розоватой лазури – во всяком случае, именно таким этот цвет казался на тёмном небесном фоне. Приглядевшись, можно было прямо над вершиной горы различить зарево огня. Ещё более отчётлив был глухой рокот, доносившийся до нас с вершины чуть заметным ветерком. Этот шум был похож на дыхание какого-то страшного зверя неведомой силы.
Не помню, чтобы на всём оставшемся пути мы перекинулись с нашим проводником, да и между собой, хотя бы парой слов. Всё, на что я оказался способен под впечатлением той ночи, проведённой на террасе, было – впитывать силу и магию окружающей природы.
Поначалу дорога поднималась вверх лишь очень медленно и уводила вдаль от побережья. В самом низу, у подножья Везувия ещё встречались деревья. Но пожалуй, лучше сказать по-другому. Если смотреть от моря, там были очень редко разбросаны высокие пинии, подобные колоннам, подпирающим облака, над которыми возвышалось окрашенное лунным светом небо. В остальном долина, сколько хватало глаз, была совершенно пуста и лишена малейших следов земледелия или жилья. Одни лишь эти пинии усеивали всю её ширь, придавая пространству итальянское своеобразие. Очень скоро мы углубились в заросли цветущего дрока, разросшегося настолько, что его мощные ветви смыкались над головами лошадей и всадников. Воздух наполнился волшебным благоуханием почти одуряющей силы, и нам приходилось отмахиваться от цветов, которые целыми пучками лезли в лицо. Дорога представляла собой простую песчаную тропинку местами шириной не более лошадиного крупа, порой плотно утоптанную. То, что она тянулась не прямо, а бесконечными извивами и изгибами, было любезностью с её стороны. Нам не хотелось, чтобы она закончилась. Вскоре подъём сделался круче, и мы снова выехали из полосы кустарника на открытый склон в неожиданно высоком месте, гораздо более высоком, чем мы могли предположить, пока ехали через дроковую чащу.
По дороге на Везувий. Ок. 1900
