Она пожимает плечами и снова принимается бродить взглядом между жёлтой упаковкой в своих руках и сосредоточенным лицом Като, которая склонилась над раной. Не делая попыток открыть и поесть. Просто держит печенье и опасливо смотрит на медичку: словно ждёт, когда та передумает и потребует его обратно. Или, может, кто другой заберёт. Такой знакомый взгляд. Я видел его раньше. Да блядь, я видел его тысячи раз – и от этого тошно.
Като уже почти закончила с раной, бойцы из службы безопасности следят за происходящим, а нам, в общем-то, здесь больше делать нечего. Однако когда Син кивает в сторону выхода, девчонка вскидывает глаза на меня.
«Вы уйдёте?» – раздаётся в голове.
«А что?»
«Я думала, вы останетесь».
Я всегда узнаю скрытую просьбу. Ну, хотя бы потому, что сам с большим трудом прошу о чём-либо, даже Сина.
«Ты хочешь, чтобы мы остались?». На самом деле мне тоже не хочется оставлять её здесь одну – опять же, что за глупость, ведь она вовсе не «одна», и никто не причинит ей вреда… То есть не должен. Я знаю, что не должен, но почему-то это не успокаивает.
Другой вопрос, что подобная инициатива с моей стороны будет выглядеть странно, а вот если девушка сама попросит – вполне себе предлог.
Она так знакомо мнётся, не решаясь сказать. Снова с опаской оглядывает всех прочих в комнате. Всё же говорит тихое: «Только вы. Если можно».
– Господин капитан-майор, можно с вами поговорить? – указываю Сину глазами на дверь и мысленно добавляю для Розамунды: «Я скоро вернусь».
В отличие от площадки перед нашим шестым корпусом, которую по ночам освещают лишь прожекторы КПП в отдалении, здесь у выхода горит свет. Я на пару секунд замираю, разглядывая фонарь: уже осень, и мошек, бьющихся в матовое стекло, больше нет. Жаль. После долгой жизни в космосе мне нравится наблюдать, как вокруг всё живёт, мельтешит, постоянно меняется. Зимой слишком мертво.
Мы с Сином отходим дальше, в темноту под деревом. Прислушавшись к ощущениям – сознания девчонки не слышно, – на всякий случай всё же говорю вслух, шёпотом:
– Я останусь с ней. Прикажешь?
– Как хочешь. Завтра тебя ждать? Мне нужно будет распоряжение о стрельбах.
– Можно взять стандартное, оно на рабочем столе слева.
Син задумчиво смотрит в сторону окон лазарета:
– Что думаешь о ситуации?
И я, прежде чем успеваю нормально всё обдумать, уже выпаливаю раздражённое:
– Я думаю, что ты напугал ребёнка до смерти.
– Вообще-то не такой уж она и ребёнок. И нехрен лазать воровать у военных. Хорошо ещё, что мы её поймали, а если бы стрелки сняли – бухнулась бы с шестого этажа.
– Всё равно, необязательно было устраивать спектакль. Схватили и ладно, а ты начал облизываться, будто собираешься её пополам перегрызть!
– Чё ты взъелся на меня?! Ну облизнулся разок – сам знаешь, что вкусно. Гарантирую, ты бы тоже так сделал!
– Нет, не сделал! Я выбираю из своей весовой категории!
Син сжимает меня за плечи и заглядывает в лицо:
– Что тебя цепануло так, а?
– Да просто… – я отвожу глаза. – Нельзя так с детьми!
Но он, конечно, прав – я реагирую слишком болезненно. И даже знаю почему. Я видел слишком много подростков в клетках, бывали среди них и мутанты. Так странно: я хорошо помню, как приводили новичков, но не помню, как сам там оказался. Вот я был в приюте, а потом – уже несколько побед за спиной, уверенность в себе. Но между этими двумя точками – обрывки, неразборчивые словно сон.
Впрочем, я и приют не то чтобы в подробностях помню, лишь отдельные моменты. Остальное расплывается и ускользает. Больше всего раздражает, что не могу точно вспомнить своё свидетельство о рождении, только знаю, что там было написано: «Эйруин» и ещё дата рождения. Насчёт октября я почти уверен, а вот число – кажется, что третье, но…
Если честно, я ведь даже не помню, как оказался в кабинете директора. Где нашёл это свидетельство. Как оно выглядело. Вообще ничего.
Может, я всё это выдумал. Или видел похожий эпизод в фильме, а теперь считаю его событием из собственной жизни. Я читал, что так бывает, люди помнят такое прошлое, какое хотят.
Может, меня на самом деле зовут Эрик. Просто мне бы хотелось представить, что я совсем другой человек. Не тот, у которого было это имя, да и вся эта жизнь.
Имя «Эйруин» я мог вычитать в книге – ага, как Син и говорил, в фэнтези про бородатых волшебников. Я кучу всего читал, уже и не помню. Например, откуда я знаю его значение? Этого явно в документах не могло быть, так откуда вообще я взял эту «Белоснежку»?
Тем не менее, от приюта остались хоть какие-то воспоминания. А от тех первых лет, когда меня продали, – лишь кусочки. Ощущение бетонного пола, на котором я лежал. Алюминиевая миска с кашей, помятая и поцарапанная, – картинка тут же возникает перед глазами. Уверен, я и через пятьдесят лет буду видеть её так же чётко, будто это было даже не то что вчера, а пару часов назад. И сразу же из глубин памяти расползается чернота: страх, одиночество, отчаяние – такие яркие, как будто я снова там.
