А я, значит, оказался у какого-то деда. Почему-то кажется, что он был китайцем, но я без понятия, откуда это взял, помню только редкую бороду с проседью и морщинистую шею. Дед быстро сплавил меня тётке – та ещё была бабища, огромная, руки такие будто она ими сваи забивала. Вот от неё я как раз только руки запомнил: рельефные, с выступающими венами, ногти короткие и обкусанные. Дальше уже пошла череда каких-то людей без лиц, я не пытался их различать. Всё слилось в бесконечный липкий страшный день, хотя, думаю, это были месяцы или даже годы, судя по тому, что я жил в разных… Как это назвать… Ёмкостях? Были и ржавые клетки, и деревянные ящики, и даже одно время сидел в бочке, воняющей вроде как гнилой рыбой с уксусом, – думал, сдохну там, но потом ничего, привык.
Где-то среди всего этого начались бои. Сину я бы никогда не рассказал подобное, но такой образ жизни мне быстро понравился. Впервые я стал кем-то заметным, меня хвалили, давали больше еды – когда убиваешь кого-то, тебе достаётся его паёк. Не то чтобы я хотел это делать, но я рассудил, что у меня нет выбора. Вас выпускают в круг, и тут есть только два варианта: или ты успеваешь схватить разбросанные вокруг арматурины и палки с гвоздями, или стоишь, хлопая глазами в шоке, а потом тебя убивают.
Умирать я не хотел. И вот здесь мне пришла на помощь вся злость, которая долго копилась внутри. Когда жил в приюте, даже и не думал, что я такой. Да я вообще считал себя скромным тихоней, который не умеет за себя постоять, – ну да, потому что я не отличался красноречием, а воспитательницы требовали решать конфликты словами. Сами бы попробовали договариваться с этими угрёбышами. А если толкнёшь кого – у него сразу то зуб вылетел, то вывих, а то и перелом. В общем, я в любом случае огребал.
Но в принципе я считал себя добрым. Даже не предполагал, что, оказывается, до такой степени ненавижу других. Завидую им. Тем, кто попал в приют после смерти родителей, – они хотя бы успели отхватить кусок любви и нормальной жизни, их не выбросили, как мусор, сразу после рождения. Тем, кого усыновили, – ну, здесь всё ясно, мне-то это не грозило. Тем, кто занимал первые места в соревнованиях, получал грамоты и награды, – казалось, если бы у меня были такие достижения, это помогло бы мне стать достаточно хорошим для людей, которые приходили выбирать себе ребёнка. Но нет, ничего у меня не получалось, и те люди меня не замечали.
Их я тоже ненавидел. Дни, когда они приходили, мы между собой называли ярмаркой. К назначенному часу всех вели мыться, потом стригли, затем выдавали опрятный костюм. Конвейер. И вот выходите вы в игровую комнату, разговариваете между собой, изображаете непринуждённость, но каждый знает, что вас оценивают, как в магазине. И я каждый раз оказывался ненужной вещью. Как это говорят – залежавшимся товаром? Таким пыльным и с выцветшей биркой «скидка 90%». Те люди старались на меня даже не смотреть, будто я мог заразить их одним своим видом. Конечно, все знали, что они выбирают или самых жизнерадостных, с милыми ямочками на щеках, или самых способных. Я не был ни тем, ни другим.
Хотя в первое мгновение я притягивал взгляды, да. Вот эти любопытные взгляды с нотками отвращения – типа «что это за уродец такой?». Поэтому я быстренько брал настольную игру, садился с ней в углу и ждал, когда ярмарка закончится.
Годы шли, я превратился в нескладного подростка, а такие потенциальных приёмных родителей уж точно не интересовали, поэтому их пристраивали куда получится. Тут было даже хорошо, что я не вышел внешностью, – не хотелось попасть в постель какой-нибудь старой тётки.
Вместо этого я оказался на арене, где вдруг понял, что имею право – впервые – выразить всю свою злость. Отомстить им всем. Здесь меня не будут ругать за то, что я кого-то ударил, даже наоборот – чем больше бьёшь, тем больше хвалят. Кормят досыта. Конфеты дают. И другие в клетке смотрят на тебя уже не с презрением, а с опаской.
Да, мне такой расклад понравился гораздо больше прежнего. Неожиданно я стал ценным, за меня платили огромные деньги. Ну, в то время я считал «огромной» сумму, на которую можно купить три кило сыра и пять палок дешёвой колбасы, – по меркам приюта это было целое состояние.
Постепенно цена выросла в сотни раз.
А теперь у меня снова нет никакой ценности. Просто человек, один из тысяч, из миллионов. Вообще никто.
От прежних времён осталось только отвращение к сладкому. Не особенно критичное – например, если Син грызёт там свои шоколадки, то я спокойно к этому отношусь. Может, оно в итоге и отпустит. Если получится переучить себя.
Син, да… Он, конечно, нормально ко мне относится, но такое ему рассказывать нельзя. Да и никому нельзя, это могут понять лишь те, кто сам там был и всё видел изнутри. А Син слишком хороший для этого. Герой, борется с врагами. Верит, что делает мир лучше. Иногда меня удивляет, что он не сомневается в приказах, – ведь в штабе разные люди могут быть, мало ли… Но Син верит, что все это в итоге служит на благо общества.
