А я – нет. Убийство есть убийство, даже если оно в красивой идеологической обёртке. Всего лишь ещё один труп – и как это мёртвое тело должно улучшить судьбу человечества? Над ним не всплывает статистика как в компьютерных играх: «Поздравляем! Убив этого человека, вы предотвратили десять взрывов, смерть тысячи людей и одной маленькой собачки!». Конечно, есть откровенные уроды, которых знаешь в лицо и их хочется задушить на месте, но таких единицы. Основная масса – обычные с виду люди, не карикатурные злодеи из комиксов, при этом они наверняка тоже уверены, что делают мир лучше.
В общем, я не вижу высокого смысла во всей этой мясорубке. У меня нет красивых целей и желания спасти человечество. Просто хорошо получается убивать, потому я люблю это делать, вот и всё. Если бы я умел хоть что-нибудь другое – и если бы не Син, конечно, – в гробу бы я имел всю эту армию с их пафосными лозунгами.
С другой стороны, Син ведь где-то раскопал несколько записей моих боёв и ничего плохого не высказал. То есть даже наоборот, ему вроде как понравилось. Я, конечно, категорически отказался их смотреть – я же не совсем псих, чтобы смотреть такое вдвоём с ним. И не спрашивал, кто там был, но, судя по всему, обошлось без женщин и малолеток, Син вряд ли оценил бы подобное.
Вообще, я предполагаю, что если записи просочились, то тут не обошлось без самих владельцев арен – например, решили рекламу сделать таким образом, – а они бы уж не стали сливать всякую жесть, которая может окончательно взбесить полицию и власти. Да и любителей на такое всё же меньше, насколько я видел по количеству публики. По-настоящему многолюдными были бои глянцевые, эффектные, где участников представляли как каких-нибудь маньяков или преступников-рецидивистов. Я поначалу думал, что это, может, и правда, а потом мне тоже сочинили легенду. Даже ироничную, кстати. Поскольку до матёрого уголовника я уж точно мордой не дотягивал, меня записали в психи: якобы в восемь я убил своих родителей и младшую сестру, а следующие десять лет прикидывался милым ребёнком и потрошил несчастных, которые пускали меня в дом. «И вот теперь, дамы и господа, этот выродок наконец-то получит по заслугам!». Восторженный рёв публики, адреналин и непередаваемое ощущение того, что все эти люди смотрят на тебя.
Нельзя говорить Сину об этом, но если честно – та, прежняя, жизнь мне чем-то нравилась. Местами даже больше нынешней армейской чуши с мелочными придирками и идиотскими фразочками по уставу. Не знаю, как это возможно, но всё же. Да, там было много отвратительного. Вообще мерзкого. И боли. И страха. И всякой дряни. Но тем не менее. А может, дело в том, что мне не с чем было сравнивать, так что и это казалось не таким уж плохим. В основном терпимым. Иногда даже приятным. Думаю, это главное, почему я до сих пор жив. Как только человек сломался внутри – сломается и в бою. А я держался. Приятно быть звездой, хотя бы даже в таком дерьме. Пусть ты валяешься на полу арены – переломанный так, что можешь только ползти, – но ведь противник и вовсе мёртв, а это значит, что ты чемпион. Номер один. Этого ненадолго хватает. А потом – доказывать всё по-новой.
Ладно, пора бы выпить ещё кофе, а то подъём скоро. Как же не хочется, чтобы это умиротворённое сопение переходило в дневной шум и суматоху.
Поднимаюсь осторожно, чтобы стул не скрипнул. Каждый шаг кажется слишком громким. Кофеварка. Хрен с ним, не буду сыпать новый, заварю по-второй – всё равно гадость что так, что эдак. Нужно торопиться, чтобы эти деловые парни из эс-вэ-беза не подловили меня за распитием кофе на дежурстве – хоть это вроде как нормально, они и сами пили, но почему-то кажется, что меня они посчитают безответственным недоумком.
Я как раз успеваю допить кофе, отнести чашку и вновь занять пост, когда обе комнаты наполняет многоголосый писк будильников. У темноволосого парня браслет выдаёт такой громкий и противный верезг, что я аж морщусь, а ему хоть бы хрен – разлепляет глаза лениво, потягивается и только потом выключает.
Розамунда осоловело моргает из своего свёртка. В соседней комнате скрипит кушетка медички.
Далее следует препирательство, в каком составе вести девчонку в туалет. Вот тут я даже рад, что Като вчера не ушла домой, – как бы мы решали подобный вопрос мужской компанией?
В итоге с ними иду я. Хотя почему, спрашивается? Типа, из-за того, что я мутант, я должен сопровождать женскую делегацию в туалет? Повезло ещё, что окно там глухое и с толстым стеклом, а иначе пришлось бы прямо в помещении с ними торчать, чтоб деваха, оставленная без надзора, через окошко не сбежала.
