— Я не оправдываю. — Филипп сдул ее с носа и поморщился. — Я объясняю, что это случается абсолютно со всеми, вне зависимости от стажа и умений.
— На работу я тоже забила!
— На работу? — он нахмурился. — Ту, где ты лепишь чужие соцсеточки? Кажется, тебе там не слишком интересно.
— И что?! Это работа!
— Вера… — он снова провел ладонями по моему телу, размазывая шелковистое масло по коже. — Если бы я заказал тебе оформление своего дома… Ты бы что выбрала прямо сейчас — поехать в Италию выбирать мрамор для ванной или секс?
— Мрамор! — я не задумалась ни на миг.
Секс это, конечно, хорошо, но вы когда-нибудь видели мрамор Сахара Нуар?! Резкие ломаные трещины золотого и белого цвета на светящейся изнутри черноте.
Завадичу ванная из него пошла бы куда больше, чем этот псевдо-рустик-стайл…
— Вера-а-а-а… — позвал он, выбивая меня из сосредоточенных фантазий. — Я еще не заказывал тебе проект. И не закажу.
— Почему-у-у-у? — распахнула я глаза.
— Потому что мне обидно, что ты даже из вежливости не выдержала паузу, когда отвечала.
— Это потому что…
— Потому что тебе интересно заниматься интерьерами. А соцсетями неинтересно. Потому ты выбирала секс.
— Но ты-то своей работой занимаешься!
— Мне она интересна. А тебе на твоей скучно.
Он был до отвращения прав.
Но все равно это была не настоящая причина, по которой я так решительно собиралась расстаться. Но в настоящей я пока не была готова признаться даже себе.
— Что-то еще беспокоит? — спросил Филипп, поглаживая мою кожу горячими ладонями.
— Ничего… — выдохнула я, потираясь о него всем телом.
Наклонилась, провела губами по острому кадыку. Тронула его кончиком языка.
Он закрыл глаза и откинул голову, давая мне карт-бланш.
Масло позволяло мне скользить по нему, извиваться, чувствуя, как твердеет между ног его член.
— Как ловко, что я тебя поймал… — с закрытыми глазами проговорил Филипп. — Самая удачная добыча.
— А говорил — не любишь охотиться на людей!
— Это другое.
— Почему?
— Я уже говорил. Охота на людей — это театр. Все заранее знают свои роли. Добыча притворно пугается, но знает, что ничего по-настоящему страшного не произойдет. Я знаю, что в конце концов поймаю всех, кому заплатил. Какой смысл драться, если победа уже оплачена?
Наверное, мне стоило бы испугаться, если бы охота на людей наоборот — возбуждала бы Филиппа. Но его равнодушие почему-то вызывало озноб.
— Ты никогда не дрался за что-то свое — всерьез?
— Неа… Поэтому с тобой так интересно. Сражаться с тобой за тебя.
— Не думаю, Филипп, — сказала я ему в губы, прижимаясь так тесно, что между нами уже не оставалось расстояния. — Ты просто обманываешь себя.
— Почему? — лениво спросил он без особого интереса.
— Меня тоже можно купить. Всех можно. Просто ты мало предложил.
Он резко распахнул глаза.
В лиловом полумраке их стальной оттенок выглядел инопланетно и жутковато. Я даже вздрогнула.
Его ладони на моем теле застыли, перестав ласкать.
— Серьезно? — в низком голосе прорезались неприятные металлические ноты.
— А то ты сам не догадывался. Ты же не дурак.
Филипп задумался. Вновь откинул голову, но глаза не закрывал, глядя в потолок.
Вытянул руку вверх, рассматривая свои пальцы, с которых срывались фосфоресцирующие капли, и наблюдал за ними с таким интересом, будто ничего важнее в жизни сейчас не было.
— Ты хочешь сказать, что ты просто еще одна оплаченная игрушка, просто чуть сложнее других?..
— Именно поэтому тебе нравится быть со мной, Филипп. Тебе на самом деле не нужна настоящая охота. Тебе нужна иллюзия. А реально — настоящего — ты просто боишься. Иначе ел бы не стейки в ресторане с сертификатами и медицинскими книжками, а печень медведя, вырванную голыми руками посреди тайги.
— Чушь.
Он уронил руку, подняв тучу брызг.
— Ты боишься настоящего. Настоящих чувств, — продолжала я.
— Нельзя бояться того, чего не существует.
— Я не смогу тебя убедить, что у других людей чувства настоящие. Но ты и своих боишься. А они точно существуют.
— Своих-то чего бояться?
— Потому что себя ты не купишь. И твои чувства — это не обработанная по всем правилам рыба в японском ресторане. А что-то реальное и неподконтрольное.
Как мы из горячего сексуального напряжения переместились в это опасное философское напряжение? Я пропустила момент, когда можно было перевести разговор в игривую шутку, помурлыкать, обнять и сейчас уже стонать под ударами его тела в меня.
— А ты? — спросил Филипп.
— Что я?
— Ты боишься своих чувств?
— Нет.
— А чужих?
Это был не тот вопрос.
Правильный вопрос был в другом — почему я прячу чувства к этому человеку от самой себя.
К нему — беспощадно откровенному, содравшему позолоту с реальности, не боящемуся показаться жестоким и неприятным.
И все равно притягательному.
Я упорно не хотела признавать, что давно попалась в капкан.
Меня можно брать голыми руками.
Слишком легкая добыча для хищника, который тоскует по настоящей охоте.
— Филипп, я бы все же хотела с тобой обсудить…
— Да? Что-то важное?
— Ты постоянно…