Борис вилял, мешая Марку прицелиться. Братец, несмотря на свое состояние, понял, что промахнется, он не мог стоять на месте, но во время бега попасть в лодку нелегко. Марк опустил дуло, не решившись на выстрел, постарался сократить расстояние. К счастью для брата-предателя, Марк поскользнулся, удержал равновесие, снова поскользнулся, на этот раз упал, поднявшись, замедлил бег, расстояние и положение лодки для выстрела по-прежнему было неудобным. В отличие от местной женщины и Куницы бегать по этой поверхности Марк не мог.
Он остановился, оценил положение, глянул вперед, собираясь двинуться наперерез по острову, но Борис направил лодку от берега под прямым углом. Марк заметил это. И бросился по прямой к берегу, где остановился, расставил ноги, вскинул ружье. Понял, что упустит беглецов, если станет за ними гоняться вдоль берега, но сейчас у него появился шанс на пару выстрелов.
Борис быстро оценил ситуацию. Марк попадет. Если нет, у него будет время на пару попыток. Опасно. Шансы беглецов невелики. И Борис решился.
Он выпустил весла, подавшись к Белке, зажал ей уши. И выдал свой вопль. Звук ударил во все стороны, породив усиление всплеска у берега, где-то сместилось какое-то дерево, шлепая в воду, но этот звук скрыло эхо от вопля Бориса. Даже у него потемнело в глазах от напряжения, он оглушил сам себя, хотя ранее никогда этого не было, он сделал больно даже Белке, несмотря на пальцы-затычки, зато спас их.
Марк выпустил ружье, схватился руками за уши, медленно оседая, повалился, словно ему ударили по ногам. Вопль Бориса нокаутировал его, и опасность со стороны Марка отдалилась.
Борис не видел Куницу, смутно осознавал, что Стефан плачет, повалившись на бок, зажимая руками голову – он тоже получил свою порцию боли. Но это все не имело значения, даже то, что Белка, стоило Борису убрать руки от ее головы и схватиться за весла, скорчилась, сворачиваясь на дне лодки калачиком и долго не отпуская ладони от ушей.
Борис, испытывая боль и новое напряжение от возобновившейся гребли, испытывал еще и облегчение, радость, даже эйфорию. Они вырвались! И остались живы! Все, что будет дальше, – неважно. Он свободен. Вместе со своей женщиной! У них получилось.
Адам понимал, что шансы невелики, но выбора не было, и, как сказал однажды отец, делай что должен, а там будь что будет. То, что выше твоих сил, твоего контроля, все равно случится, но то, что ты можешь исправить, поднять себя, например, когда подниматься не хочется, это ты сделать обязан.
Адам представил лицо Дианы, будто вживую увидел силуэт Нины под одеялом, даже Тамара стала для него дополнительным стимулом, его родная сестра. Все они и он сам – этого оказалось достаточно, чтобы терпеть то, что он задумал.
Самой мощной проблемой были не ветви в тупике, а запах. Вернее, вонь. Возможно, Ива заранее все придумала, приготовила этот настой, скорее всего, что-то связанное с протухшей рыбой. Где-то его держала, в закрытой емкости. Переносить такое человеческий организм не мог. Адам оставался на расстоянии от облитого этой гадостью тупика и просто не мог подойти, как если бы у тупика была собственная физическая охрана. Но охрану можно было перебить, обмануть, усыпить бдительность, а что можно сделать с запахом? Нечто эфемерное и в то же время надежное, как скала. Если бы он мог не дышать… Противогазы были дома, в Башне. Здесь Адам был голый и беззащитный, как новорожденный.
Шансов не было. Но они появились – лишь благодаря его отчаянию. Оно выхлестнулось изнутри, когда он, отлежавшись и порыдав, не слушая Иву, находившуюся где-то сверху, затем ушедшую, вскочил и попытался не дышать хотя бы пару минут, бросился к тупику, вырывая ветви, какие было возможно. Бросок отчаяния. На одном только горячем, всепоглощающем отчаянии.
Конечно, ему пришлось отступить спустя минуты полторы, когда он непроизвольно глотнул воздуха, без которого горячие щипцы уже рвали грудь и горло. Он глотнул воздуха, с опозданием отступая, и его вывернуло, он отползал, захлебываясь слюной и оставшейся в желудке желчью, отползал, позорно отступая. Это был конец. Он знал, что тупик не только впереди и позади, тупик – со всеми его попытками без помощи извне.
И вдруг некий проблеск появился. Если задерживать дыхание, подбегать, доставая из зазора хотя бы одну ветвь, и тут же отступать? И так делать, пока хватит сил? По чуть-чуть, мизерно продвигаясь вперед, но все же продвигаясь? Он хотел бы уложиться в какой-нибудь час или два, но сейчас он тоже может получить свободу, только путь к ней окажется растянут во времени, займет больше усилий.
