И Адам попробовал. В реальности все оказалось не так просто. Каждую вторую попытку он не успевал вытащить хоть что-то, задерживался, приходилось дышать, и, отступая, он погружался в болезненную рвоту, с пустым желудком боль лишь усиливалась, и ему казалось, что он скоро начнет выплевывать внутренние органы. Можно было привыкнуть к боли в изрезанных руках, к режущему жжению легких, не получавших воздуха, но нереально было привыкнуть к вони, вынуждавшей рвать без рвоты, к вони, которая напоминала нечто живое, бьющее тебя по твоим внутренностям.
Адам не просто вымотался, он подошел к собственному пределу, после которого можно было лишь остановиться. Запах мог убить его, он был на грани, но какое-то время из остервенелого упрямства Адам еще вставал, глотал воздух, бежал к затору, хватал и тянул на себя какую-то ветвь, иногда вытягивал, иногда нет и тут же отступал, чтобы вновь зайтись в рвоте, кашле, в стонах от разрывающей горячей боли внутри. Иногда, если он «не жадничал», получалось отступить без спазмов и рвоты, но редко. Интуитивно он понял, что эти механические действия надо сочетать с тем, чтобы отстраниться, хоть до какой-то степени отключить мозг от того, что он делал. Отчасти ему это удалось, и ходок десять он одолел, когда тело уже ничего не могло, взывая к пощаде.
Сначала Адам «прикрывался» от реальности Дианой, сестрами, но эта защита быстро разрушилась. И он «погрузился» в обрывочные воспоминания из детства: вид из Башни на заходящее солнце, счастливое лицо Стефана, родное, но несколько озабоченное лицо отца, вспомнил, как отец что-нибудь рассказывал ему, что может оказаться полезным в будущем, когда дети останутся одни, без родителей.
Когда Адам упал посредине своей темницы, подальше от вони, упал, даже не осознавая этого, мозг все еще «закрывался» от происходящего, работая на затихающих оборотах, на грани потери сознания. Адам «видел» перед собой цветные цифры, и параллельно в темнеющем сознании шуршал голос отца, рассказывая о некой простенькой игре в Мире До Воды, где скрытые слова угадывали, называя самые распространенные буквы.
«О» и «А».
Адам «видел», что в цветных надписях, оставшихся неприступными, часто встречалась белая тройка. И красная единица. Именно она была самой частой в самых первых двух надписях, доставшихся лично от отца. Как и красная тройка. Потом, в дальнейших надписях, самой частой была белая тройка. Во второй надписи белых троек было уже пять, потом – четыре.
Белая тройка – буква «О»!
Красная единица стояла чаще, чем красная тройка. Была еще зеленая единица, единственная в первых надписях и частая в дальнейших, но Адам вспомнил, что несколько раз зеленая единица стоит рядом с белой тройкой, значит, зеленая единица – согласная буква, раз белая тройка – гласная. Скорее всего.
Буква А – красная единица, хотя был шанс, что это красная тройка, но нет, вряд ли. Красная тройка это «И» или «Е», что-то из двух, если исходить из частоты употребления гласных в языке. Зеленая единица – что это? Буква «Н»? «С»? «Р»? Или «В»?
В своем теперешнем состоянии Адам воспринял эти цветные цифры как детали конструктора, сваленные в кучу, но, начав доставать первые циферки, уменьшая количество, он «увидел», как можно распределить остальное, хотя бы поделить на гласные и вероятные согласные буквы. На фоне происходящего он чувствовал ликование, притупленное, будто испытываемое другим человеком, но заметное: казалось, с ним поделились этим, как можно поделиться осязаемой физической вещью. Еще было удивление – он удивлялся, как не додумался до такого простого факта раньше, лишь теперь, когда вспомнил рассказы отца о некой игре в Мире До Воды.
Руки перебирали цветные цифры с легкостью, с удовольствием, уголки циферок «покалывали» пальцы с приятной щекоткой, с нежностью. Податливые, они готовы были разложиться в слова, понятные Адаму, даже будь его состояние иным, обычным. Его сознание затухало, и чем ближе к полной темноте, к полному погружению, тем легче они раскладывались, становились податливее. Адам улыбался. Еще чуть-чуть, и он узнает, что ему хотел сказать отец. Еще с полдесятка циферок…
И он узнал – увидел сложенные слова. Его удивление было легким и приятным. Кажется, теперь он знал все… Еще он увидел лицо Стефана. Рядом был его брат, и он улыбался. Довольный, что Адам наконец-то смог прочесть оставленное отцом? Или Стефан, его милый добрый Стефан сам имел к этим надписям какое-то отношение?
В этот момент его сознание ухнуло в блаженную темноту.
Чтобы вновь всплыть на поверхность – сколько же времени минуло? – когда где-то на острове раздались выстрелы. Приглушенные хлопки, породившие движение в чреве этого странного сооружения Природы.
Куницу тоже подкосил вопль Бориса.
Марк понял это, когда, превозмогая боль, сжимая уши ладонями – ружье он прижимал правым локтем к корпусу, – он заковылял назад, к пригорку, в направлении, где скрылась эта сучка, которая опомнилась быстрее основного конкурента, и увидел, что у него еще остаются шансы достать ее, вернуть лодку.
