Она закричала сильнее. И, кажется, ненадолго потеряла сознание. Где-то там, в темноте, ей померещился Адам, и почему-то он перекладывал цветные циферки, как частички детского конструктора. Когда она выплыла из этого кратковременного беспамятства, оказалось, что она лежит на дне лодки, бок о бок со Стефаном, и Марк, задумчивый, хоть и с ухмылкой на лице, смотрит на нее.
– Терпеливая сучка… – в голосе слышалось… уважение? – Не думал, что ты такая… Видать, знал тебя плохо. Ах ты моя крепенькая преграда… Но знай: со мной это не пройдет. Зови их.
Она не успела ничего сказать. Он присел, молниеносным движением чиркнул ножиком по плечу Стефана. Несчастный вскрикнул, заплакал. Диана увидела на ноже кровь. На плече Стефана тоже – узкий разрез, который заливает ленивый поток крови.
– Так что? – Марк, улыбаясь, смотрел на нее. – Это только начало, я не тороплюсь. Зови девок!
Он потянулся ножом к Стефану, на этот раз медленно, чтобы она все хорошо видела.
– Хватит! – она орала. – Ты, ублюдок бесчеловечный! Хватит, тварь! Мерзкая гнусная тварь! Нет тут никого! Ты не понимаешь, сволочь? Лучше бы твоя мать не смогла тебя родить!
Несколько секунд он смотрел на нее, не мигая. Затем – совершенно неожиданно – широко улыбнулся, и она поняла: он ей поверил. От нее исходила такая ненависть, что это не могло быть ширмой, скрывающей страх за близких, которые находились так близко от нее.
И она не допустит, чтобы он резал Стефана у нее на глазах, если это можно прекратить, неважно каким способом.
Она тяжело дышала, глядя на Марка. Скулеж Стефана затихал.
– Что ж… Теперь я могу тебе поверить… сестричка.
Марк убрал нож, задумчиво глядя на Диану, но ясно было, что он обдумывает новое положение. Взять с собой свой главный приз и двинуться за сестрами? Или повернуть назад, найти и прикончить того, кто был ему основной помехой?
Что же он выберет?
Девочка появилась, когда от преграды почти ничего не осталось.
Адама еще рвало, спазмы мешали ему, но он почти не отступал: вытягивал ветви из заграждения, не отходя на пару десятков шагов, как сначала. Не только потому, что сил не было и он был готов погибнуть, но освободиться. Он просто перестал ощущать волны мерзкого запаха как прежде.
Привык? Или… Мелькнула мысль, что он так сильно отравился, что организм перестал воспринимать вонь.
Он тянул ветви, тянул, вырывал, вытаскивал, отбрасывал. Преграда поддавалась, медленно, нехотя, но против его безумия даже она не могла устоять. Адам не вспоминал Иву, в его теперешнем мире не существовало ничего и никого, кроме преграды, которую надо преодолеть. Даже Диану он не вспоминал, мозг по большей части был отключен, Адамом управляли рефлекторные физические движения.
Когда приглушенные выстрелы где-то на острове вырвали его из временного небытия, Адам еще перебирал в голове набор цветных циферок, он даже назвал пару слов, которые могли быть в записках отца, но теперь это было смутным, он не то что не помнил их, он существовал в иной реальности, где была лишь преграда.
Когда по ту сторону преграды, уменьшавшейся, пропускавшей все больше света, появилась Ольха, Адам не сразу осознал присутствие постороннего человека. Ольха заговорила с ним, и, хотя он не отвечал, даже не пытался понять ее односложные реплики, девочка взялась помогать ему с другой стороны, продолжая окликать, когда делала передышку. Он увидел ее, когда вытащил последние ветви с ее помощью.
Он замер, разглядывая Ольху. Чумазая, потная, она улыбалась ему, ожидая реакции. Он, как запрограммированный выбраться, полез в отверстие, она отступила, по-прежнему улыбаясь, невероятно довольная своим приключением, он выбрался, не выдержал, повалился на спину, пытаясь открыть глаза.
Он проваливался в бессознательное состояние – отравление и физическое истощение? – пытался остаться где-то «на поверхности» реальности, проваливался, всплывал. И все, что его глаза наблюдали, все, что он мог слышать, превращалось в некий калейдоскоп нелогичных по времени очередности событий. И то, как над ним нависала, нахмурившись, Ольха, и возникшие лица Ондатры и Ястреба – откуда здесь старики? – и как его тащили по лабиринту, пока не выволокли под темнеющее небо, как Ондатра похлопывала его по щекам, что-то вливала ему в рот, и Ястреб приподнимал его, придерживал голову, чтобы Адама вырвало, опускал его, и старуха вытирала ему рот, мазала чем-то под носом, и вновь над ним нависала хмурившаяся мордочка Ольхи.
Был некий пробел, наверное, он заснул, теперь по-человечески, по-настоящему, не просто провалился в небытие, и пробудили его негромкие голоса: старики находились рядом и спорили. Он проснулся, но какое-то время лежал, не открывая глаз, не потому, чтобы услышать больше, чем ему полагалось, просто не было сил даже пошевелиться.
– Ты совершаешь ошибку, – Ястреб был недоволен, хотя в голосе чувствовалась усталость: у него не было сил спорить. – Пусть бы было как было. Само собой. Как получится.
Ондатра поглаживала Ольху, прикорнувшую рядом, голова девочки лежала у старухи на коленях.
