– А мы трахаемся? – пытается успокоить меня Кэл и ловит в воздухе мое запястье, но я наношу удар по его грудной клетке другим кулаком. Костяшки пальцев болезненно ноют от соприкосновения с несгибаемой мужской грудью. Это чертов камень. – Мы не собираемся. Я не собираюсь трахать тебя, – рычит он, но его мощный стояк, упирающийся в мою промежность, кричит мне совершенно о противоположных намерениях.
– Какая к черту разница?! Я знаю! Знаю, что ты можешь это остановить. Можешь меня отпустить… Я больше не могу здесь находиться, – слезы душат, выжигают глазницы, я отчаянно захлебываюсь воздухом. Возбуждение параллельно лишь нарастает, я больше не управляю своим телом.
– Аврора, успокойся. Просто дыши. Ничего ужасного не произошло. То, что нас видят, ты и так знала. У тебя просто истерика. Нам нужно закончить испытание, – Кэл пытается обратить мое внимание на экран, где вновь появились узоры, которые необходимо рисовать, но мне уже глубоко плевать на них.
Я чувствую, как ярость пульсирует в венах. Мое дыхание тяжелое, прерывистое. Гнев застилает глаза красной пеленой, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Хватаю с того самого стола, где только что за обе щеки уплетала пищу, небольшой нож для стейка. Он маленький и острый, с зазубренным лезвием. И вновь в меня вселяется амазонка или дикое животное, живущее по законам джунглей и выживания. Нечто подобное я уже испытала, когда жаждала Лили смерти, а теперь мне хочется заставить Торнтона меня слушать, подчиняться мне и перестать со мной играть.
Пудрить мозги. Провоцировать. Обманывать.
– Я закончу все это прямо сейчас, тебя закончу, – рычу я, наклоняясь над ним, заглядывая в синие глаза с расширившимися зрачками. Неужели испугался? Или агрессия и перспектива крови возбуждает ублюдка?
– Хочешь убить меня? Чтобы что, глупышка? – его губы как всегда извиваются в ухмылке змея-искусителя. Ему смешно, черт подери. У меня руки трясутся от желания содрать с него скальп, а я вызываю у него лишь смех. – Ты не в себе, Аврора. Смена настроения, слишком много эмоций… Ты под препаратами. Не твори глупостей. Держи контроль и фокус внимания. Не позволяй
– А почему ты не под препаратами?! Почему ты ведешь себя адекватно? На тебя опять ничего не действует, бессмертный ты наш? – возмущаюсь я, приставляя нож к его напряженной шее и кадыку.
Наблюдаю за тем, как напрягается его челюсть, как Торнтон пытается сохранять самообладание. В его глазах читается даже подобие ласки, но эта ласка снисходительна – какой бывает нежность к домашнему питомцу. Но я не питомец, не игрушка. Я – человек, и докажу этим ублюдочным зрителям в смокингах чего я стою.
– Принцесса, холодное оружие не предназначено для детей, – с утробным рыком замечает Кэллум и, схватив меня за запястье, отводит от шеи нож. Я сопротивляюсь и оказываю агрессивное давление, поэтому лезвие все равно касается его плеча. Кровь проступает молниеносно, но нож уже отброшен Кэлом на безопасное расстояние в другой угол шатра.
Вид красноватой жидкости, сочащейся из пореза на коже, заставляет меня слегка отрезветь.
– Боже, я чуть тебя не убила.
– Да, детка, целилась прямиком в сонную артерию, – обхватив меня за бедра и делая рывок, Кэллум в один прием переворачивает нас и укладывает меня на лопатки, наваливаясь сверху. Одно стремительное движение, и я распята под ним, прижата тяжестью его горячего тела к татами. Его кровь капает на меня, западая в прожилки между уродливыми шрамами.
– Ты накажешь меня за это? Так давай, Кэл. Чего ждешь? Я отравлена этой паршивой едой, я готова. А ты медлишь. Наша прелюдия затянулась. Сделай уже то, что должен. Может, тогда ты успокоишься и отпустишь меня. Или перестанешь носиться со мной, как с маленькой, и все время меня спасать!
– Ах, вот оно что, – Кэллум устраивается между моих ног так, что я вновь начинаю ощущать, как его каменный стояк упирается в развилку между моих бедер. Тяжело задышав, я мечтаю о том, чтобы между нами не было лишней ткани. Я хочу кожа к коже. Ощущать его жар каждым миллиметром тела, слиться с ним, стать одним безумием.
Я готова сама уже взять его джинсы и приспустить их, обхватить его бедра крепче и направить в себя.
– Так тебе, оказывается, это не нравится, – его томный голос разносится где-то у уха, а затем он прикусывает мою мочку, заставляя все мое тело изогнуться в сладком предвкушении чего-то… невероятного.
Боже. Пусть он просто войдет в меня. Клитор ноет так сильно, что кажется, я скоро умру от этой боли. И почему людям это нравится? Секс? Из-за этой мучительной боли его важность так завышена? Или есть что-то еще?
– А что тебе нравится? – он резко толкается в меня, убивая четким движением своих бедер в мои. – Так тебе нравится?
– Нет. Мне точно не нравится, что нас сейчас видят…