Антиподом религии идолов является традиционная религиозность, онтологически подлинная духовно-историческая традиция, которая может функционировать даже в контексте экранной культуры, используя сеть как средство преодоления её же собственных ризомных негативных свойств. Стерилизация Другого в риторике отличий, регулирующая его наслаждения, исчезает с экрана, как только на нём появляются фильмы, способствующие расшивке субъекта. Кинотексты Д. Линча, Н. Михалкова, Э. Кустурицы, О. Стоуна, П. Альмодовара приглашают нас к Реальности Реального как к действительной травме Другого, где ужас войны – это не эстетизированная катастрофа для нежных хипстеров и либеральных ироников, не визуальная клиповость перформанса, а просто – быт, во всей его смертельной, самоубийственной, непритязательной обыденности. Но именно эта обыденность и является настоящим религиозным Откровением. Это – быт, далекий от водоворота ложных мифологических страстей, которые Запад хочет видеть в своих колониях. Это – быт нации, которая освобождена, как младенец, от грязной воды национализма, быт прорывающегося сквозь фантазмы народа, быт, если так можно выразиться, обращенный к бытию. Ведь на самом деле нация – это не продукт национализма, это – его гражданский, цивилизационный, исторический антипод. Она растет не из либеральных интересов рынка и не из эзотерики этнических архетипов мифологий, но из цивилизационной аутентичности. Традиционализм цивилизации, органический традиционализм, превышает этнические интересы и касается целых блоков стран, регионов, государств, культурных кодов, инвариантов исторической памяти, культурных универсалий. Так или иначе, радикальное этническое подполье космополитического наслаждения должно быть обнаружено как симптом кризиса религии идолов и удалено. Виртуальная реальность как реальность виртуального, как Символическое Реальное оцифрованного бессознательного представляет собой негативный сакральный опыт нуминозных испытаний героя, связанных с его отношением к активно действующему небытию значимого отсутствия и разверстого зияния, к извращенной копии Отца, к машинному двойнику Большого Другого, заменившего подлинного Отца и стремящегося подчинить субъекта полностью, даже в его нехватках, в его чисто человеческих неловкостях и сбивчивостях, используя при этом ресурсы воображаемого сообщества.
Этьен Балибар, пропуская сквозь три кольца Борромео Лакана – Реальное, Воображаемое и Символическое – структуру глобального мира, выделил в нем следующие уровни: реально-символическую всеобщность информационных связей; воображаемую всеобщность идеологической гегемонии; реальную всеобщность эгалитарных протестных низовых связей (egaliberte)[128], которая может оседлываться гегемонией, принимая невинную форму доброжелательного и добровольного участия в её работе, в духе стратегии поведения нашего персонажа Фореста Гампа как благонравного гражданина своей страны. Психологический подтекст гегемонии предполагает наличие своеобразной поэзии сетевого рынка: в постмодернистском дискурсе есть свои правила создания жизненной и художественной метафоры при помощи игровых коммуникативных практик. Разумеется, говоря «поэзия», мы имеем в виду не собственно стихотворчество, а некую мифологическую поэтику, свойственную для постмодерной картины мира, для постмодерного Воображаемого Реального.
