Хотелось бы остановиться на таком свойстве постмодерной поэзии идолов, как «смерть автора». Деконструкция исключает всякую конспирологию: истина лежит на поверхности капитала, призраки «тайных агентов» превращаются в послушных информационных менеджеров, открытых в своем наивном цинизме завовевать мир. Говоря о противостоянии ядра и приферии глобальной экономики, следует учесть, что в этом противостоянии невозможно найти топографию устойчивого характера. Здесь нет четкого места: например, ядро – это Север или Запад, а колонии – это Восток или Юг. Для западного глобального мира свойственен особый тип внутренней колонизации – автоколонизация, – согласно которой коренное население тех же США, Великобритании, Франции, Бельгии, Германии в плане эксплуатации мало чем отличается от населения колоний: Украины, Бразилии, Явы или Суматры. Собственное же население воспринимается в качестве аборигенов.
Эгалитаризм как Реальное глобализма – это одинаковая финансовая бедность для всех, кто готов стать колониями. При этом колонизаторы в лице отдельных стран и наций прослеживаются не так четко. «Коллективный Запад» – это категория, которая предполагает не отдельные государства, а транснациональные блоки и союзы государств, которые эксплуатируют саму государственную идею каждой из сервисных стран-участниц. Смерть субъектности рождает символическую пустоту, где стирается грань между своими и чужими. Аборигенами становятся просто люди планеты «Земля». Такой колонизации мир еще не знал, и обнажившаяся травма гражданских и этнических войн демонстрирует нам хрупкость яблочной кожуры англосаксонской толерантности над раскаленным хаосом неонацизма.
Еще одно, безусловно, поэтическое свойство современного глобализма – его зловещий панэстетизм. Гедонистическое общество принадлежит маркизу де Саду, будуар которого отныне располагается рядом с классическими академиями. Никого больше не возмущает открытие эротического бутика неподалеку от храма, настолько постмодерн смешал понятия сакрального и профанного, благонравного и непристойного, высокого и низкого. Эстетическое (Символическое) в процессе трангрессии поглотило этическое (Реальное) без остатка, без избытка. Трансэстетическое начало как способ ничем не сдерживаемого выражения чувствования растекается по всем сферам бытия по мере распространения бессознательного, по мере экстраполяции желания. Причем, учитывается именно темная сторона бессознательного, лишенная катарсических инсайтов и духовных прорывов.
Не испытывать наслаждение считается преступным состоянием. Танатос оборачивается брендом. Желание переходит в фатальный режим функционирования. Эстетика становится повсеместной. Она превращается в трансэстетику, придавая свой оттенок политике, экономике, культуре, информационным коммуникациям, национальной государственности, сексуальности и так далее. Власть становится биовластью. Комическое декадентство постмодерной поэзии состоит в том, что её идолы предаются самым низшим формам наслаждений, связанным с монструозными образами хтонической мифологии, с тератологией и некрофилией, с необузданным дионисийским началом матери-земли. Инфернальность также становится брендом. «Богемность» мультикультурализма – это игра в смерть и рессентимент. Поэзия становится политической, искусство сливается с идеологией в общественных пиар-акциях, а политика становится поэтической, маскируя себя в якобы аполитичных арт-проектах. В этой диффузности сферы политического и поэтического, проявления сентиментального и чудовищного становятся практически неразличимы.
Одним из проявлений поэтичности постмодерна является его тяга к туристическим диковинкам. Культ отдаленных местностей как предметов мещанского праздного и/ или прагматического колониального интереса культивирует глокализм (глоболокализм) как трансформированная форма глобализма. Пейзанский взгляд владельца капитала превращает в «милые» экзоты самые темные и уродливые стороны этнических культур, обыгрывая метафизическую ненависть как предмет развлечения. Эстетически оправданные травмы репрезентуются как реклама. Глоболокализм становится смертельно эстетичным реверансом, мультикультурализм превращает гибридность в художественную метафору репрессивной инаковости. Мультипликационное поэтическое пространство мультикультурализма дважды фальшивит: во-первых, оно является не плюральным, а европоцентрическим (америкоцентрическим), а, во-вторых, гиперболизирует порочность наслаждения, даже невинное желание рекламируя как обсценное.
