Речь идет о том, что имплицитные, гибридные, диффузные, размытые и одновременно ложные формы современного фашизма, одетого в собственную противоположность, помогают идолам театра отвлекать наше внимание от себя, акцентируя его на классических чертах фашизма, объявляемых неизменными, монопольными и существующими в «вечном настоящем» актуализированного прошлого, реанимированного и перенесенного на пространство Чужого. Сегодня объёктом «овременения» пространства для западного мира стала Россия: русскому топосу присваиваются черты «шизофашизма» по аналогиии с давно ушедшими в небытие классическими тоталитарными режимами двадцатого века, перенесенного в настоящее искусственным путем активации рекламной памяти. Фактически нам предоставляется ложный выбор между единственно реальным современным неонацизмом в составе тоталитарной либерал-демократии и отсуствующим. Навстречу «овременению» пространства движется процедура «опространствования» времени: не только черты прошлого переносятся на некое современное пространство и «застывают» в нём, но и черты пространства настойчиво выявляются в прошлом, где все репрессии «тоталитарного советского режима» или царского империализма этнизируются, локализируются, апеллируя к России как к их единственному источнику. Овременение пространства представляет собой не только переход от парадигмы к синтагме, но и от общего к частному: конкретному пространству присваиваются общие черты всех эпох. Опространствование времени предполагает не только переход от синтагмы к парадигме, но и движение мысли от частного к общему: общие проблемы истории, свойственные всем народам, конкретизируются при помощи локального «источника бед». Взаимная компрессия пространства и времени позволяет «держать» перед глазами в активном режиме исторические рудименты в качестве «вечно актуальных», что способствует формированию инерциальных представлений о природе фашизма и зацикливанию на его чисто классических чертах.
В то же время отсутствие в западной постмодерной либерал-демократии классических черт тоталитарности и традиционных признаков классического модерного фашизоидного мышления приводит к ложному заключению об отсутствии в ней фашизма как такового. Когда Умберто Эко вполне справедливо выделил типичные черты так называемого «ур-фашизма» (догматизм, вождизм, однопартийность, иррационализм, осбкурантизм, серьезность, полное отсутствие юмора, официозный сценический пафос гипертрофированной серьезности, гротескный этнический и эзотерический традиционализм)[131], он вольно или невольно оказал огромную услугу современным неонацистам и ксенофобам, которые ложно приписывают все эти признаки России, исходя из опространствованного в Россию времени репрессий советизма/царизма и овремененного в тоталитарное прошлое пространства русского мира. Вывод: «У нас этих симптомов нет», – невольно приводит к другому выводу: «У нас нет фашизма, у нас – демократия, фашизм – там» (присутствует эффект: «Там, как тогда» и эффект: «Тогда, как там и только там»). Поиск отсутствующей «тоталитарной» симптоматики, спроектированной в топос Чужого (России), – это способ либерал-демократии скрыть собственные пороки. Закрепляя за воображаемым топосом России отсутствующие ныне признаки фашизма в качестве монопольных и отрицая их за собой (примечательно, что в либерал-демократии действительно их нет), глобализм маскирует собственный фашизм, имеющий новые диффузные формы, иллюзорным выбором между единственным (либерализм) и отсутствующим («тоталитаризм»). Смех сопровождает процесс маскировки и сбивает пользователя с толка, указывая ему ложные ориентиры в информационной войне.
В лице России, переходящей на идеалы традиционализма, и неолиберального постмодерного западного мира мы столкнулись не только с конфликтом цивилизационных пространств, но и с противостоянием двух моделей социального устройства: обществом спектакля и обществом перформанса, театром и идолами театра. Классический символический порядок вертиальной структуры власти
(спектакль) предполагает наложение догматического табу на смех, выполняющий функции Иного по отношению к строгим «партийным» гранд-нарративам эдипального общества. «Анти-Эдип» предполагает, наоборот, падение всех запретов и полное размывание границ в виде трансгрессии, что превращает Иного и его смех в репрессивные феномены и фигуры, в субъекты власти. Власть эта питается из смеха, сопровождатеся смехом, маскирует и выпячивает при помощи смеха свои пороки, играя с нами, насмехаясь над нами, приглашая к совместному смеху над собой, над ней и над нравственностью вообще.
