Левые кричат о правах всего человечества, правые – о правах этнической общины, но, будучи втянутыми в либеральные игры, левые как левые либералы – больше уже не левые, правые же как правые либералы – больше уже не правые. Либеральные коммунисты составляют одно манипулятивное целое с национал-демократами: они меняются ролями в карнавале, воспроизводя инерцию системы, ее перезагрузку. Либеральные патриоты ничем не отличаются от либеральных коммунистов: новые правые, так же, как новые левые, укрепляют глобальную матрицу, делая её внешне подвижной. В уличном балагане всегда есть образы праведника (левого) и злодея (правого), Пьерро и Арлекина, Fa и AntiFa. У трагических избытков системы, которые не успели номинироваться ею, не хватает социальных и духовных сил для консолидации, их пассионарность оказывается истощенной и деморализированной, они превращаются в театральный реквизит идолов рынка.
Экологические протесты, протесты квир, маргинальные скандалы фриков, медиа-хайп политиков, глобальные мечты о трансгуманизме и трансгендере, чудесные антивирусные вакцины и консервативные страхи перед «чипизацией» – всё это черты одного карнавального действа, одного перформанса. Видимость имеет значение: всё лежит на поверхности, которая и есть глубина, выпяченная наружу, гиперболически преувеличенная, слишком реальная и натуралистическая. Все превращаются в героев экрана, в рыночные принты на футболках: возвышенные восточные немецкие социал-демократы, романтические герои Кубы и Чьяпаса, революционеры вроде либерального Гавела и марксистского Че Гевары. Цветные революции смешиваются с классовыми, личина как абсолютное зло и террор как зло относительное, агрессия и самозащита перетекают в друг друга на экране большой игры в названия событий. Здесь все имена лгут и все имена – правдивы одновременно: такова суть постправды. По удачному выражению Э. Тоффлера, глобальный цифровой мультикультурный капитализм постмодерного сетевого общества победил тогда, когда маргинальный герой М. Брандо стал излюбленным персонажем американских домохозяек[132]: не то же самое происходит с Джокером, клоуном, становящимся героем политического ток-шоу, где сериальный смех за кадром выражает легитимацию культуры страдания?
Объясним нашу мысль подробнее. В основе освободительного юмора лежит страдание. Речь идёт о вымученной браваде грустного клоуна, глубоко неудовлетворенного вопиющей несправедливостью бытия. При помощи смеха диссидент диагностирует свою несвободу. Страдание – это самое глубинное ядро бессознательного, передающее наиболее интимное свойство психики субъекта – пассивность. Страдающий юмор романтика реализует право субъекта на ретрансляцию своей экзистенциальной пассивности. Постмодерный смех отбирает у человека пассивность как форму наслаждения страданием, лишая его права наслаждаться импульсом молитвенной трагичности. Если смех становится частью власти, читать «между строк» не представляется возможным. Человеку указывают, где смеяться и когда. La-language анекдота теряет обаяние запретного плода: трансгрессия всё делает анекдотичным и, тем самым, несмешным, подобно тому, как трансгрессия сексуальности (транссексуальность) лишает сексуальности все чувственные объекты.
Современный юмор не может не вызывать возмущения именно потому, что он отбирает у нас экзистенцию аутентичного смеха. Он переносит наше право наслаждаться смехом на заместителя, лишая нас самости. Будучи кастрированными в своей пассивности, мы становимся невротически активными и с головой погружаемся в психоделический экстаз виртуального общения, где работают механизмы газлайтинга и буллинга, при помощи тотального циничного юмора узаконивая метафизическую ненависть в гражданском обществе. Постмодерн победил сатиру, не запрещая её, как это делал модерн, а отменяя, вытесняя на перифреию бытия, маргинализируя путем «конселинга». Империалистический Запад, будучи глубоко разочарованным в колониально усваиваемом им постсоциалистическом блоке, сохранившем остатки коммунистической олигархии, коррупции, этнического фундаментализма и государственной тяжести, не находит ничего лучше, чем воплощать это разочарование в форму эстетизированной юмористической сетевой войны.
