Символическое (дискурс) заслоняет Реальное (ужас) и рождает идолов рынка и языка. Как удачно высказался Миран Божович: «Я не ненавижу другого, я ненавижу себя самого посредством его ненависти»[144]. Стыд здесь не указывает на вину и не является критерием совести: это – чисто фантазмическое чувство, не имеющее отношения к этике. Стыд не апеллирует к категорическому моральному императиву, к Символическому Реальному, к подлинности: бессознательному и сверхсознательному, это – воображаемая история, порожденная ненавистью. Если говорить в категориях страха, стыд – это страх за себя, а не страх в себе (за Другого). Речь идет о базовой тревоге судьбы и смерти, а не о глубинной экзистенциальной тревоге вины и ответственности, об эмпирическом страхе, а не о сакральном трепете. В христианской этике внутренння вина, в отличие от чисто внешнего стыда, рождается из интенции – намерения совершить зло, а стыд – из поступка, когда совершенное зло кто-то заметил. Стыд – это взгляд Другого. Горизонтальные экстатические коммуникации в сети легитимируют чувства ненависти и стыда, вызывая всеобщую закомплексованность в наших словах и речах, порождая взаимное наблюдение (вуайеризм) и виртуальный фашизм: сталкинг (травлю), буллинг (нападки) и газлайтинг (издевательства) во всевозможных его формах: от уничижительных шуток до террористических угроз.
Общество постмодерного символического насилия не уничтожает врага: оно вытесняет его на околицу бытия, лишая означающего, – «отменяет». Это десакрализирует протест против насилия и полностью уничтожает самость: ведь, если учитывать, что в постмодерне субъект определяется в коннотациях других, лишение символического означающего означает лишения реального бытия как такового. Публичная казнь, наказание, с точки зрения психологической обиды и травмы идентичности, иногда может быть гуманнее, чем забвение, потому что в ней субъект получает путь отрицательный, но всё-таки весомый символический капитал, статус, маркер от общества, которое его таикм образом «заметило», – хотя бы таким вот санкционирующим дисциплинарным способом. Либеральная ирония не-замечания, забвения, маргинализации становится главным способом наказания непослушных в постмодерной цензуре.
Вернёмся от ненависти к любви. Точнее, к тому, что порождают идолы, – к извращениям любви, потому что, как мы покажем в книге далее, мы еще обладаем достаточным количеством всемогущей человеческой «убогости», «нагости», всепобеждающей «слабости, – чтобы верить в любовь. Источник извращений любви следует искать в утрате человеком ценностных ориентаций, в смерти Отца, в гибели традиций. В традиции любовь к Богу, сакральный опыт, – естественны, как функция дыхания в живом организме. Любовь к Богу в традиции – реальна и символична одновременно, символ онтологически заполнен, знак не функционирует вне смысла, язык воплощает бытие, изначальную приобщенность к бытию. После смерти традиции всё естественное превращается в искусственную (пустую, фатическую) функцию речи, дискурса от имени Воображаемого. Пустота рождает онтологическую тоску зияющего субъекта, заполнить которую можно, превратив Другого в объект желания.
«Возлюбленный» в обществе рекламы и наслаждения – это заместитель Бога-Отца, которому я следую, компенсируя собственные комплексы. Меня любят не просто так, а за что-то. Меня ненавидят тоже не просто так, а за определенные качества Тени. Любить «за» – это и есть не любить, испытывать иллюзии, находиться в постоянном состоянии сновидения, галлюцинации, грезить наяву. Экранная культура – фабрика грез. Она предоставляет нам визуальные изображения наших двойников, опираясь на магию взгляда. Так образуются многочисленные зеркала, отражающие друг друга. Люди вступают в символические интеракции. Собственно, ими и занимается западная прагматическая и неопрагматическая школа символического интеракционизма, столь ценимая в американской культурной антропологии. «Я» – уже не «Я», а зеркало кого-то другого, эффект взаимного отражения, «Looking Glass Self», чистое Воображаемое, представление о представлении, метафора метафоры, умноженное во сто крат petit а.
