Гедонистическая тотальность создаёт эффект любви как бренда. Реклама предлагает любовь как воплощение благополучного образа жизни: любовь к мужчине – это любовь к власти и деньгам в «Красотке», даже, если на словах говорится обратное. Вне коннотаций комфорта любовь перестает мыслиться. Это и есть самая крупная социальная патология любви. Иллюзорная любовь представляет собой наслаждение, которое, в отличие от потребности, должно длиться, оно не может быть удовлетворено до конца. Чтобы длить это наслаждение, а, для начала, чтобы вызвать его при помощи означающего, нужен повод – сигнал, который продемонстрирует нехватку и перспективу ее заполнения. Вот таким поводом в дискурсе визуальности и служит взгляд. Примечательно, что в оптике психоанализа взгляд как инструмент обнажения нехватки выполняет функцию прорыва Реального, это – инструмент короткого замыкания. Следовательно, взгляд имеет двойное предназначение: показать человеку реальность (нехватку) и скрыть её от него. Именно поэтому взгляд героини Джулии Робертс – так соблазнительно выразителен (намёк на Реальное), но не так катастрофически трагичен (призыв к уходу от Реального): он синхронизирует расшивку и сшивку, вхождение в Реальное и символическое бегство от него, – подобно тому, как героиня Шерон Стоун, выражая господство глобальной гегемонии, раздвигает перед полицейским ноги в двойном жесте обнажения и одновременно сокрытия секретов своей власти. Испытывая взгляд Другого, человек осознает свою пустоту и одновременно пытается ее этим взглядом заполнить. Мы – одиноки и не одиноки, когда на нас смотрят другие. Взгляд представляет собой малый экран, который нас втягивает в себя, обещая воображаемые сценарии наслаждений и удовольствий.
Наше внутреннее наслаждение от другого человека является одновременно внешним источником внутреннего наслаждения для него: сценарии друг друга как компенсаторы пустот взаимно дополняются. Примечательно, что эффект ненависти к себе как следствие ненависти ко мне Другого встречается гораздо реже, чем эффект гордости за себя и любви к себе вследствие любви ко мне Другого. Общество потребления превращает нас в эгоистов: мы придерживаемся настолько высокого и одновременно настолько низкого мнения о себе, что считаем себя самих по себе уже достаточным поводом для любви. Причем, по нашим представлениям, нас обязаны любить, потому что мы – безобразны, прекрасны, безобразны и прекрасны одновременно, успешны или одиноки. Нарциссизм становится любовной добродетелью. Чем больше я люблю другого человека, тем больше этот другой человек якобы обязан любить меня в ответ. Контрактные отношения вытесняют бескорыстие апостола Павла, прагматика побеждает альтруизм.
Существуют опосредованные стратегии вызова ответных любовных чувств. Одинокой матери нужен хороший отец для сына, Украине нужен безвизовый режим с ЕС. Тот, кто любит пытается завоевать симпатию возлюбленного посредством удовлетворения желаний его прокси и предоставления наслаждений и удовольствий членам его референтных групп, его друзьям и родственникам, близким людям, знакомым. На самом деле любящий не испытывает никаких чувств к прокси любимого: хороший отец равнодушен к сыну дамы своего сердца, Европа равнодушна к Украине, ее интересует сырье и рабочая сила. Это – позиция либерального ироника. Это – не искренне. Мы можем ощущать опосредованную любовь к тому, кто приносит любовь тому, кого мы любим, но тот, кого мы опосредованно любим, близкий нашего близкого, очень легко расшифровывает, что на самом деле любят не его. Он понимает: нехватка именно в нем отсутствует. Он – всего лишь повод. Он – лишний. Прокси оказывается травмированным и ощущает нехватку любви. Отсюда – чувство преданности, зависти и обиды. Сын одинокой матери разочаровывается в новоявленном отчиме, Украина разочаровывается в ЕС и НАТО, которые ее как будто «бросили», хотя на самом деле они и не начинали её любить.
